Чудо в перьях

Со всеми родственниками попрощайтесь, дела доделайте. Десять лет всё -таки. В нашей «четвёрке» столько никто не смог выжить. Вошь, знаете ли, клопы, туберкулёз… Мы с прокурором посоветовались и даём вам прощальный отпуск. Место Вам на кладбище пивзавод обещал достать приличное. Ближе к главной аллее.

Пошли они вшестером из суда в кафе «Колос». Осужденная Рита Марьянова, Блаженный, Савченко, Лыско, Лихобабин и Вася Скороплюев, мясоруб.

- Это ж сколько я за десять годочков стишков нарожаю! - радовалась Маргарита после третьей рюмки армянского.

- Не, на строгом ты просто в цепях и с гирями на ножках. И к стене прикована, - предположил Блаженный. - Не сидел. Точно не уверен. Но вроде бы так.

Когда добивали пятую бутылку, Лыско вдруг схватил Лихобабина за грудки, подтянул к себе и стал шептать ему в ухо громко, на весь зал.

- Ты вали, Рита, за тридевять земель! Раз ужо дали такую возможность. Не знаю кто озаботился твоей судьбой, но кто-то о-о-очень значительный.

- Я тебя поняла, Лыско! Отпусти дядьку-то, - оторвала его Марьянова от онемевшего частушечника. - Свалю я, пожалуй! Хоть это и подляна советскому правосудию будет. Гуманному, подчёркиваю. Всего десять лет впаяли. И три дня воли подарили перед верной погибелью. Но ты точно говоришь, Лыско! Истину!

- Сквозить надо шустро, пока трамваи ходят. Всё, я побежала собираться. Куда смоюсь, не говорю пока.

И она убежала. И не видел её больше никто и никогда. Ни письма от Риты, ни звонка, ни воздушного поцелуя. Одна стюардесса из местного аэропорта проболталась под шафе Скороплюеву, любовнику своему давнему, что встречала Марьянову на базаре в индийском Пенджабе. Продавала она будто бы глиняные скульптуры Чапаева на коне и с шашкой наголо местным йогам и туристам из Южной Бразилии.

- Забожись! - сказал ей тогда суровый Скороплюев.

- Да чтоб мне всю жизнь на «кукурузнике» по колхозам летать! - чиркнула ногтем по переднему зубу стюардесса. Значит не сбрехнула. Кару-то себе назначила страшную!

- Ну, живая, и слава КПСС! - обрадовался Васиной информации Блаженный. - Главное, чтобы никогда не писала стихов больше. Баба-то она хорошая, а поэт из неё как из бабушки дедушка. Тьфу, одним словом!

Годы прошли. Нет, пролетели. Да опять не то: мелькнули, просвистели пулей годы.