Образы чужих миров

Он переживал и часто повторял:

- Скоро для меня всё закончится.

- Прекрати, - одёргивал его Альфред и пытался отвлечь друга шутками, воспоминаниями, мечтами о будущем после победы. Тщетно.

Однажды утром Альфред и Филип заступили на дежурство. В окопах и на ничейной полосе было спокойно. Только тишина, только ласковая утренняя прохлада, которая ближе к рассвету сменилась туманом. И в этих перекатывавшихся волнах тумана юноши одновременно заметили движение.

Первое предположение о наступлении немцев отбросили сразу.

Вряд ли немцы действовали бы так явно и лишь на этом крошечном отрезке фронта. Альфред и Филип всматривались в туман, пока отчётливо не разглядели фигуру человека. Одну-единственную. Некто направлялся в сторону британских позиций. Он не пригибался, не ускорял и не замедлял шага. Словно джентльмен после сытного английского завтрака решил совершить утреннюю прогулку.

Фигура замерла посреди ничейной полосы. Стена тумана расступилась, и юноши увидели солдата в британской форме.

Кто-то из наших сбежал из плена? Разведчик возвращается? Немец переоделся и пытается пересечь нашу линию обороны? Немцы задумали какую-то хитрую провокацию?

И пока Альфред отбрасывал одну версию за другой, Филип зачем-то перелез через бруствер и пополз вперёд.

Альфред недолго думал и последовал за другом. Пополз, чтобы остановить, а если не удастся, то хотя бы не оставить его в случае опасности. Когда он догнал Филипа, тот сидел на корточках и с открытым ртом, как безумец, таращился на неизвестного солдата.

Альфред посмотрел на пришедшего с той стороны фронта и не поверил увиденному. Перед ними стояла точная копия Филипа Бакстера. Один рост, одна комплекция, одно лицо. Та же самая форма. Разве что форма с иголочки. В ней не ползали по траве, её не отстирывали от грязи и копоти. Да и лицо… Оно было неправильным, неестественным: ассиметричное, с глазами навыкате, кожа бугристая и серая, как обёрточная бумага.

Незнакомец заметил, что его пристально изучают, и улыбнулся.

Прадед говорил, что это было самое жуткое, что он видел в жизни.

А он видел своими глазами две войны, и в обеих едва не погиб. Видел такое, о чём человек в здравом уме вспоминать не решится.

Губы существа расползлись, будто края резаной раны. Его зубы – кривые и разного размера, будто выдранные у разных людей – сомкнулись и заскрипели. Уголки губ всё разъезжались и разъезжались, словно улыбка вот-вот разделит голову на две части.

В этот момент Филип начал подниматься во весь рост.