Женька и миллион забот

 

Щека покосился на Любашу, ее большие, голубые глаза наполнились слезами, губы тряслись. 

— А ну-ка ты, старуха, заткнулась, быстро! — неожиданно тихим, проникновенным тоном посоветовал он. — Я тебя сейчас на полном ходу выкину из машины! А то тебе далеко за сорок, гляди: зажилась!

Муженек резко дал по тормозам, Фил выхватил пистолет: 

— Не вздумай ерепениться, парень, — в его голосе прорезались такие ледяные нотки, от которых мурашки забегали по спине. — Я тебя одной левой урою, понял? А если будешь дурить, то дальше поедешь в багажнике… в лучшем случае.

А то и высадим, вместе с твой дражайшей мамашей. И успокоим. Навсегда. Усек? 

Очкарик похлопал глазами, шмыгнул носом, пораскинул мозгами и сообразил, что и в самом деле ерепениться — себе дороже. 

Он дал по газам, машина рванула вперед. 

— И не дергайся. Езжай с нормальной скоростью. Если менты нас остановят за превышение скорости, ты первый станешь трупом, — Филу было не до шуток. Он продолжал держать ствол у виска водителя, который, пыхтя и потея, все-таки старался взять себя в руки.

Он мысленно материл все на свете: проклятую дачу, свою мать, которая видишь ли никак не может забыть сельские корни, этот поганый день, дорогу, двоих ублюдков… и эту Любочку, черт бы ее побрал! И почему, интересно, к ней так люди тянутся? И что в ней такого? Глупа, дурнушка, недотепа косорукая, если бы еще наследницей была, или из приличной семьи, а так — не пришей к кобыле хвост… 

Фил, наконец, убрал ствол. На несколько секунд в машине повисла напряженная тишина.

И вдруг: 

— Мяу? — раздалось из корзинки, которую Любочка держала на коленках. Голубая тряпочка зашевелилась. Щека изумленно уставился на корзинку.

— А это у вас кто? Кошечка? — его круглое лицо расплылось в счастливой улыбке. 

— Котенок, девочка, — с готовностью откликнулась молодая женщина.

— Можно? — Щека осторожно приподнял тряпочку и вынул маленькую киску, которая спросонья таращилась по сторонам и недоуменно принюхивалась к незнакомой руке, державшей ее.

Самая обычная кошечка — серая с белым. Пруд пруди таких кошек на наших российских улицах. Но Щека умилился едва ли не до слез. — Ах ты моя красавица! — напевно тянул он, заглядывая в медово-желтые кошачьи глаза. — Сколько ей? Два? 

— Два месяца. 

Он с нежностью прижал котенка к себе, заботливо накрыв маленькую киску широкими ладонями. 

— Слышь, командир, кончай воздух отравлять! — вдруг с некоторой злостью в голосе выдал Щека.