Женька и миллион забот

 

На минуту в комнате наступила зловещая тишина. У Женьки закралось подозрение, что все её неприятности — дело рук… в смысле, дело лап вот этого шустрого маломерка. 

— Уж не ты ли ко всему этому лапу приложил? — довольно-таки недобро поинтересовалась она. 

— Ну, как тебе сказать, — Ангел смущенно заелозил на кровати, отодвигаясь подальше от художницы. — Приложил… вообще-то… только ты это, того, тапочками не швыряйся, ладно? 

— За-че-е-ем?!! — вырвалось у Женьки, готовой разрыдаться. 

— Понимаешь, это… ну… так сразу и не объяснишь… 

— Да пошел ты со своими объяснениями, недомерок! 

Женька шлепнулась на живот и уткнулась носом в подушку, едва сдерживая слезы.

Какой он, к черту, ангел? Это прямо диверсант-пакостник какой-то! А, может, ей все это только снится? Может, она и в самом деле сходит с ума? 

Женька подскочила и уставилась на пустую кровать. Ангела не было и в помине. 

— Кирюшка! — шепотом позвала она. 

Ответа нет. 

— Кирюшка! Ты где? 

Молчание.

 

Ага, значит, приснилось все-таки, подумала расстроенная Женька. 

Она тяжело вздохнула, выключила ночник и легла, по привычке завернувшись в одеяло с головой. Она думала, что после всего пережитого теперь точно не сможет уснуть до самого утра, но в сон провалилась, точно в омут, едва голова коснулась подушки. А утром…

[1] Нашпинделять — поколотить, отшлепать, побить, навалять, навешать, отлупить, отколошматить, отдубасить, вздуть, взгреть.

 

Глава 6, и нет нам покоя ни ночью, ни днем…

Утром Женьку разбудила настойчивая трель дверного звонка. Вадим кинулся открывать, шумно протопав голыми пятками, следом прошлепала Марина.

— Я открою! Я открою! — весело кричал племянник. Собираясь на дачу, он всегда походил на радостного щенка, которому предстоит увлекательная прогулка по окрестностям. Женька отлично понимала, почему. Вадим и дома-то никогда сиднем не сидел. У него словно пионерская зорька в одном месте… не станем уж уточнять в каком именно, а на даче… такое раздолье! Крохотный, завалившийся на один бок, домик с большой натяжкой можно было вообще назвать дачей.

Женька всегда представляла себе дачу, как нечто среднее между шикарным коттеджем нового русского и сельским пасторальным домиком в стиле à la russe. Эта же покосившаяся развалюха не подходила ни под какую классификацию, кроме… «развалюха». Глиняные стены воняли пылью, а в дождь от них несло грязью и сыростью.