Глубоко, где синий

Только овечки и пастушок уже далеко за краем деревни, в лугах…»

Лев Геннадьевич с минуту смотрел, как Аня рыдает, потом шагнул к ней. Она тут же, поперхнувшись всхлипом, замерла, напряжённо ища его взгляд. Он сжалился – посмотрел ей в глаза как обычно, поднял руку, убрал за ухо растрёпанную отросшую чёлку.

- Со мной всё будет хорошо, - смотрел и говорил – точно детсадовцу объяснял, - Я сейчас попрошу у Савельевых мотоцикл и сгоняю до каменного поля. Оставлю Предмет там, - в этот раз Аня впервые услышала, как он произносит это слово.

– Раз уж такое дело с фотографией. И сегодня, - он ощутимо принажал на этом слове, - Сегодня со мной всё будет хорошо. Пару часов – да даже меньше, и я вернусь. Иди в дом, занеси пакеты, там всё стоит у колеса, поставь картошки сварить. Поедим – и в город. Поняла?

Она кивнула, шмыгнула носом, тут же осознав, что не помнит, где её носовой платок, и когда она его вообще видела в последний раз.

- Ну, иди, - Он легонько сжал и тут же отпустил её плечо. – Ну?

Аня отвернулась и побрела в сторону бабушкиного дома.

Очень хотелось оглянуться, чтобы увидеть, как Он войдёт в калитку Савельевых, но она продолжала упрямо переставлять ноги, опустив голову и шмыгая, шмыгая затёкшим из-за плача носом.

Он вернулся, как и обещал, к полудню. Аня успела почистить и сварить картошку, нащипать, вымыть и порезать зелень, заварить свежий чай… Помаяться от тревоги и безделья. Становилось жарко, и Аня подумала, что, наверное, надо пойти снова полить огород. Но на месте оказалось, что земля после дождя всё ещё влажная, и Аня удивилась, как могла этого не заметить, обрывая укроп и зелёный лук получасом раньше.

Наконец, Он зашёл в дом, сбросил в сенях кроссовки и прошёл к столу в зале. Сел – уставший, покрытый пылью с песчаной грунтовки и явно огорчённый.

Аня тут же принялась ставить на стол тарелки с картошкой, с зеленью, с буженинной нарезкой, кружки с чаем… Он кивнул одобрительно, придвинул тарелку к себе и сказал ей вслед (она вернулась на кухню за солонкой и перечницей):

- Анют, глянь, там у бабушки где-то есть масло нерафинированное… Это такое тёмное и с запахом.

- Я знаю! – она принесла бутылку с маслом, полила картошку Ему и себе. Села и, разумеется, тут же уставилась на Него как на деда Мороза в предвкушении чудес.

- Лазить по чужим карманам – это плохо, - сказал он со странной интонацией. Как будто сам понимал, что объяснять такие вещи семнадцатилетней девушке поздновато, но не мог удержаться, не съязвить.