Глубоко, где синий

«Своих» из Далёкого не было никого; были Каменские, были из Синебор, были из Птичкино полузнакомые лица, но на них с отцом никто не обратил внимания. Но на этом удача кончилась.

Автобус ехал, а Льву Геннадьевичу становилось хуже с каждым километром. Он сидел, навалившись на Анино плечо, схватив её за руку, и говорил, говорил – тихим, хриплым голосом, замолкая и снова начиная, путаясь и повторяясь. И снова, снова вставлял:

- Ничего, ничего, всё поправим… Поправим, поправим всё…

До Справочной Аня дозвонилась ещё в промежутке между автобусами, когда её отец сидел, почти лежал на деревянной скамейке в зале ожидания районной автостанции, а она сама вышла в жару и гомон станционной площадки: телефон в одной руке, фотокарточка в другой, в глазах темнеет от духоты и голода.

После того, как она набрала ускользающий от взгляда номер, прозвучал всего один гудок, а затем Аня услышала уже знакомый сухой голос:

- Окно возможностей закрывается. Корректировка возможна с минимальной вероятностью успеха. Глубина погружения возрастает.

Вариантов успешного выхода нет. Выход с локальным провалом всех линий.

И – обрыв, тишина.

Аня сунула телефон в задний карман джинсов и вернулась к отцу. Он даже не спросил ничего, просто вцепился в её руку и упрямо прошептал:

- Автобус… скоро автобус?

- Через двадцать минут.

- Хорошо, - и он снова закрыл глаза, его пальцы бессильно соскользнули с запястья дочери.

И вот в местном автобусе, на полдороги к Далёкому, прервав на полуслове лихорадочный шёпот, Лёв Геннадьевич вдруг дёрнулся, встал с сиденья и тут же упал лицом вниз, в проход.

Пассажиры вскрикнули, охнули, повскакали, кто-то бросился к водителю, кто-то закричал про скорую, кто-то выхватил телефон. Водитель съехал на обочину и, поставив машину на ручник, прямо со своего места перелез в салон.

Аня сидела, прижавшись к окну, обхватив себя руками и думая только о том, что будет, если она сейчас тоже тут грохнется. Перед глазами плавали мутные сизые пятна, тошнило, всё тело покрылось холодным потом.

Кто-то её тряс и спрашивал имена – её и отца. Кто-то тащил Льва Геннадьевича вон на улицу, расстёгивал на нём одежду, совал ему под нос какие-то пузырьки. Аня тоже вышла, хватаясь за сиденья и поручни, и увидела, как Льва Геннадьевича вносят в другой автобус – удачно подошёл встречный откуда-то из Красных Баков.

Её снова трясли и пихали, хотели от неё имён и адресов, привели в тот же автобус, где она, наконец, смогла сказать то, что от неё хотели.