Хей, соколы, или Мой папа Муравьев-Апостол

В тот день она повела меня гулять на улицу, которая называлась Андреевский спуск. Улица была горой – в Москве таких не бывает. На ней сидели художники со своими картинами – иногда красивыми, но чаще какими-то странными и даже страшными. На одну из картин я засмотрелся: там была дверь, увитая плющом, слегка приоткрытая. В щели маячил силуэт какого-то волшебного города, такой смутный, что разглядеть ничего было нельзя. Очень хотелось туда войти, но это была только картина. Пока я смотрел, прабабушка болтала о чем-то с художником.

Они говорили на своем украинском языке, которого я почти не понимал, а потом художник вдруг протянул мне на ладони маленький латунный колокольчик.

– Возьми. Я вижу, как ты смотришь на картину. Это оттуда.

Я взял колокольчик и даже сказал спасибо. Что я понимал в пять лет? То ли дело в двенадцать, когда оказалось, что колокольчик – и правда оттуда.

…Все началось с песни. За ужином мама и папа были какие-то грустные. Но я почти не замечал этого: каникулы, я весь день играл в снежки с Ромкой и Саньком, пришел домой потный, замерзший и голодный.

В голове еще шумело, носки были мокрыми (а мама почему-то не поменяла мне их сразу, пришлось сказать ей, но и тут я еще не понимал почему).

А потом папа взял гитару и запел. И я сразу понял, что пел не он – пел тот самый Муравьев-Апостол. Эту песню я знал – она была на украинском языке, любимая мамина и прабабушкина. Обычно она была веселой, но на припеве «Хей, соколы» мама почему-то заплакала и сказала папе: «Хватит!»

Тут я испугался – они ведь никогда не ссорились и маме всегда нравилось, как поет папа! Я тоже был готов зареветь, но папа объяснил:

– Понимаешь… началась война.

Мы напали на Украину и бомбили Киев.

***

Потом мама, продолжая плакать, звонила своей бабушке – моей прабабушке – и никак не могла прозвониться. Там никто не отвечал. Мы с папой сидели на кухне, и я чувствовал себя ужасно взрослым, потому что понял читанную в каком-то приключенческом романе фразу: «Ненавижу женские слезы».

Мы с папой ненавидели, но поделать тут было ничего нельзя, понятно, что мама не успокоится, пока не дозвонится. В этот день она так и не дозвонилась. В десять папа отправил меня спать и ушел успокаивать маму. Я тоже поплакал, но плакал про маму, а не про прабабушку. Прабабушка – ведьма, что ей могут сделать? Она сядет на метлу и улетит в небо.

Что такое бомбежка, я знал, потому что перед каникулами и накануне 23 февраля у нас был урок про войну.