Хей, соколы, или Мой папа Муравьев-Апостол

Историчка, которую вся школа, включая, кажется, самого директора, звала «истеричкой», истерично читала какие-то воспоминания – именно о бомбежках. Я так и не понял, зачем было наклеивать бумажные кресты на окнах и зачем кричали сирены – это ведь какие-то морские девы, которые пели Одиссею? Но понял, что бомбежка – это было очень страшно, и при криках этих неведомых сирен надо было хватать все и бежать куда-то в подвал. Сирены мне в ту ночь и снились – они вылезали из Борисовских прудов, били рыбьими сизыми хвостами по серому льду, дрались с горластыми утками и противно визжали.

***

Следующие дни были странными. Мама начала пить мой рыбий жир. Это такие желтые капсулы. В старых книжках все дети почему-то ненавидят рыбий жир, и я не понимал почему. Но однажды раскусил капсулу – внутри и правда было какое-то масло. Больше не раскусывал.

– А тебе зачем рыбий жир, ты ведь не маленькая? – спросил я.

– Это от нервов, – улыбнулась она бледно. До прабабушки она дозвонилась. С ведьмой, конечно, все было хорошо – прабабушка вовремя услышала сирен и ушла в подвал, только в подвале, разумеется, не было никакой связи, вот и ответить она не могла.

Бабушка разговаривала с мамой по-украински. Вообще ей было все равно, на каком языке говорить, – она знала их множество. Иногда она просила дать мне трубку, здоровалась на чужом языке и требовала, чтобы я определил, на каком именно? Английский я уже немного знал и даже мог ей ответить, немецкий, французский и испанский научился отличать друг от друга. А вот на каком языке было ее «Айя!» – я так и не понял, и она не отвечала. Папа, ухмыляясь, называл это «интрига» и «сам потом прочитаешь», но тоже не подсказывал.

Прабабушка могла говорить на любом и знала, что мама понимает украинский, хотя ответить на нем и не сможет – она-то выросла в Москве. Но она говорила – и была жива. Из того, что я услышал, даже мне было понятно, что половина ее слов – такие, какие в школьные словари не попадают, а часть слов была общей для двух языков, но мне было не положено их знать.

Да, у меня способности. Может быть, это и был мой волшебный дар – понимать языки?

Через неделю после начала войны арестовали Бабу Ягу. Ну то есть для меня это была Баба Яга, а для мамы с папой это был «он» и Павел, или Поль. Я предпочитал не спрашивать, что все это значит, – друзья моих родителей были сумасшедшими. Но все равно понял, что Павел – это Пестель. Тоже декабрист, и тоже боролся против злого царя, и его тоже повесили.