Большая картина

Это был не стандартный выбор, совсем не стандартный. Это не замызганная каждым литературоведческим кружком история про превращение в жука, или штампованные излияния про бюрократию и образ «маленького человека». Рассказ «На галерее» – очерк, зарисовочка – был текстом редким, не снискавшим себе ни цитирования читателей, ни внимания филологов. Ивлин не мог понять, что заставило Шлегеля из всего кафкианского наследия упомянуть этот далеко не популярный текст, а потому он мог только засмеяться:

– Да ты вообще откуда взялся такой?

Теперь уже Шлегель, позабыв про неоконченную трапезу, встал и полез за бумажником, чтобы поскорее завершить встречу:

– Мистер Камберленд, брось прикидываться.

– И в мыслях не было! – замотал головой Ивлин. – Но мы могли бы?

– Могли бы? – эхом переспросил Шлегель.

– Конечно, могли бы. Почему ты такой необычный?

Шлегель вновь глупо уставился на него:

– Это я необычный?

– «На галерее»! Да кто вообще такое вспомнит? И почему… – Ивлину не давала покоя невозможность классифицировать нового знакомого по своим привычным меркам: – Почему ты почти не говоришь на все эти злободневные темы? Ну, об экологии.

Об экономике. О том, как все плохо в экологии и экономике. То, о чем все говорят. Почему?

Не зная, что бы такого ответить позаковыристее, Шлегель сказал как есть:

– Потому что мне казалось, что ты захочешь говорить о литературе.

Если не брать в расчет страсть к писательству, то в принципе, они оба были довольно заурядными и неплохими людьми.

В мире, где создать возможность могло лишь наличие определенных условий, мистер Камберленд и мистер Шлегель сумели создать возможность на одном только отсутствии враждебности. У них не было ничего, кроме голого остова, стылой земли и пустой тетради – а ведь вырастить что-то на такой неплодородной почве куда сложнее.

Что ж. Они с мистером Шлегелем, по крайней мере, не испытывали друг к другу неприязни. А о большем никто и мечтать не смел.

На кухне

Они стали периодически видеться.

Процесс пошел. Камберленд в очередной раз промучился бессонницей после тяжелой ночной смены и, в духоте маясь на кровати-полторашке, принялся с горя бубнить в диктофон тонкие, пока еще полупрозрачные паучьи нити сюжета.

Тем же утром Шлегель прослушал запись и, не имея возможности приехать к соавтору из-за комендантского часа, начал прямо на бланках счет-фактур с лесопилки выводить из ивлиновского мыслемесива основные этапы сюжета и главных героев.