Большая картина

– Где пять букв?

– Пять одинаковых букв в названии мест, откуда мы родом, – затем Ивлин, словно извиняясь, уточнил: – Пять первых букв, я имел в виду.

Шлегель уставился на него своими любопытными ближневосточными глазами:

– А ты, наверное, неплохой редактор?

– Буквы считает корректор, если ты об этом. Но да, наверное, неплохой.

Тогда Шлегель наклонился вниз и принялся копаться в своем портфеле, лежащем под скамейкой. Переворошив содержимое, он выудил наружу толстую тетрадь в синей обложке.

– Значит, тогда ты будешь записывать. МОЛ сподобились выделить нам специальную тетрадку. Говорят, текст будет принят к рассмотрению в рукописном варианте именно в этом блокноте.

– То есть… – Ивлин нахмурился. – Мы не сможем печатать или же работать порознь?

– Боюсь, что нет. Общество считает, это плохо сказывается на дисциплине. Когда каждый считает себя оригинальным…

– Но кто будет что делать? Два человека, одна тетрадь.

– Ты же редактор, – предложил Шлегель. – Значит, ты будешь записывать свое напрямую, а мое – под диктовку, и сразу превращать это в красивые предложения.

Ивлин покачал головой:

– Ты снова ошибся. Записи под диктовку делает стенограф. Но хорошо, я сделаю это, не вопрос. Тогда с меня – выбор названия.

– А оно что, уже есть?

– «Большая картина», – безапелляционно заявил Ивлин.

Шлегель несколько мгновений молча обдумывал предложенный вариант, после чего согласился:

– Звучит неплохо. Оно что-то значит для тебя?

Эту тему не должно было затрагивать, но лучше уж все выложить начистоту сразу, решил Ивлин и объяснил:

– Отец рисовал давным-давно батальные сцены на огромном белом отрезе ватмана и называл эти рисунки Большой картиной. Понимаешь… у меня непростые отношения с отцом. Он это все – книги, МОЛ, сочинительство – попросту ни во что не ставит! Если бы только у меня получилось создать хороший текст, да еще и издать его, то думаю, отец сумел бы взглянуть на литературу иначе.

Шлегель внимательно слушал, после чего вновь сделал глоток пива и произнес будто бы в никуда:

– Странно, что они нас так выбрали.

– Причина же в немецкой кафедре, разве нет? – предположил Ивлин.

– Больше причин вряд ли можно найти, – мрачно заметил Шлегель.