Сумерки старого города

Тогда же не как сейчас было, как шпионы в кино, чесно слово - батюшка в обычной одежде пришёл, чуть не с портфелем, как бы не увидел кто, кому не надо, дом освятил, всё как полагается, только Вера так у нас и ночевала, пока мать с дочерью не вернулись, не могла она дома одна оставаться, боялась страшно.

А на шее у неё синяки потом долго проходили, чуть не до самой пасхи, аж чёрные все сделались.

Вот так и бывает – правильно говорят, нельзя о покойниках много рыдать, и им там плохо делается, и нечисть, не к ночи сказать, на горе, мухой летит.

Особенно, если сниться часто начинает – в церковь надо идти, свечки ставить, сорокоуст заказать, а не радоваться, что покойник является.

Не правильно это.

14. Payoff

месть хороша, пока ты её не совершил

Он открыл дверь в бар и сразу почувствовал себя в сухой парилке. Пол покрыт слоем пыли. Глянец на хромированных поверхностях разных агрегатов потускнел. Не крутились деревянные лопасти вентиляторов под потолком. Пустые столики. Пустые табуреты за стойкой.

Обращало на себя внимание разбитое зеркало и ... в первую секунду он не понял, в чем дело. Все пивные краны были сорваны и разложены на стойке наподобие странных сувениров для гостей.

Он обвёл взглядом стены, завешенные жестяными картинками с видами Ирландии и эмблемами пивных компаний, репродукциями старинных гравюр и сделал шаг к стойке. Один из кранов задрожал, поднялся над стойкой, будто зажатый в невидимой руке, а потом латунной молнией вонзился ему в грудь, опрокинув на пол, в красноту затопившей сознание боли.

Он закричал, чувствуя, как металл вибрирует в плоти, а потом второй и третий краны вонзились в плечи, пригвождая к полу, как насекомое к планшету садиста-энтомолога.

Крик оборвался, когда что-то вонзилось в горло. Боль разродилась агонией, вывернувшей тело и набросившей пустоту.

Он подался вперёд и

упёрся в дверь бара, открывшуюся под его весом.

Сухой жар, пыль, взметнувшаяся из-под ног. Он застыл, пытаясь осознать случившееся.

«Просто я заснул на ходу», - приложив руку ко лбу, он покосился на стойку и сел на ближайший стул.

В тишине скрежет ржавого механизма стал громом. Пол дрогнул и обрушился вниз, увлекая за собой, в темноту, заполненную лязгом сталкивающегося металла. Снова боль, которую он не смог бы описать. На самой границе гаснущего сознания – словно чей-то далёкий торжествующий крик.

Спустя целую вечность боли – падение.

падение на дощатый пол, поднимая пыль, хватая горячий воздух обезмолвленным ртом.