Злые сказки

Голоса уличных зазывал уже притихли, но лавки еще открыты. Их хозяева на месте, за прилавком, но в мыслях, да, в мыслях они уже там – за широким столом гостеприимной таверны, макают пышные усы в пенистый напиток, фыркают от удовольствия.

Торговцы оглаживают кафтаны на пузатых животах, ослабляют завязки, лениво перебирают в памяти сегодняшний день, строят планы на завтра. Мужики попроще беззлобно переругиваются, готовятся разойтись по домам. Они заглянули ненадолго, пропустить по стаканчику и вернуться под бдительное око сварливых жен и гомон ребятишек.

Но первый, кто уйдет получит обидное прозвище подкаблучника, а идти надо.

До заката осталось не больше часа. Загульные выпивохи еще спят, чтобы с наступлением сумерек промочить засохшее горло и вновь горланить песни. Спят и гулящие девки, от алчных глаз которых не скроешься даже в темной подворотне. Никто не заметит, как я уйду, словно растворившись в тумане. Идеально.

Дверь бесшумно закрылась за спиной. Хорошая дверь, крепкая, надежная. С обильно смазанными жиром петлями.

Такую не выломаешь за раз. Да и засов - вот он, рядом стоит, к косяку прислонен.

Я не торопился. Постоял, вдыхая запахи – с кухни пахло жареным мясом и, кажется, грибами. Чуть качнулся на пятках, - скрип кожи привлек внимание хозяина. Сапоги на мне новые, еще не разношенные, не стоптанные. Звук приятный и резкий одновременно, слушать его, словно прыщ давить.

Растерянность, с которой лавочник бросил взгляд в мою сторону, подтверждала догадки, все до одной.

Не ждал, да, не ждал он уже покупателей. Крупный мужик, как есть с усами. Одежа добротная, теплая, не по сезону – как ему не жарко в ней, здесь, в натопленном доме? Голова с проплешинами, брови лохматыми пучками. Колоритен, да. Руки ухоженные, чистые, по прилавку прыгают, мелочевку с места на место передвигают.

- Чем могу помочь?

Можешь, можешь. Ох, и повеселимся мы сейчас!

Оттираю о штаны внезапно вспотевшие ладони, облизываю пересохшие губы. Медленно, очень медленно вытаскиваю меч из ножен.

Наслаждаясь произведенным эффектом, тем, как расширяются от страха зрачки, вытягивается лицо, ходит ходуном крупный кадык.

- Чччт?.. – Должно быть, он хочет что-то спросить, понять, почему я так поступаю. Но страх парализовал тело, сковал язык и фраза обрывается, застревает в горле, когда лезвие клинка прорезает грубую верхнюю ткань, вслед за ней суконную поддеву и входит в мягкое тело.

До последнего вздоха я смотрю в его глаза, мутнеющие, серые.