Город и море

Тот неохотно ответил, что один из пациентов выпрыгнул из окна. Сломал ногу.

Я вежливо попрощалась и ушла. Куда теперь?

Попыталась вспомнить Витин адрес, не вспомнила. И вдруг поняла, что уже иду. Что ноги сами выбрали правильный маршрут – мимо дома с корабликом, пустыря и опавшей сирени. На Татарскую.

До знакомой калитки оставалось шагов десять, когда из тени у сарая вдруг появилась темная фигура. Я отстраненно смотрела, как она отделяется от ночной тьмы и движется ко мне. Не то, чтобы это было страшно – трясло меня не от страха.

Но ощущение необратимости происходящего стало настолько плотным, что казалось, воздух гудит от тревоги. Бессмысленно уже бежать, чего-то делать. Неотвратимое – вот оно. Стоит напротив меня и говорит знакомым голосом:

– Варька, ты что здесь делаешь? Зачем ты здесь?

Витя. Ждал меня? Но почему здесь? Он знает, где я живу.

Он очень быстро оказался рядом. Взял за плечи, тихонько встряхнул. Спросил осторожно:

– Где ты работаешь? Я имею в виду, официально.

– Я… наверное нигде.

А зачем ты…

– Не так спросил. Назови свою профессию. Что ты умеешь делать?

Ответы закружились в голове вихрем, но все они были связаны так или иначе с обитателями Татарской:

– Делать перевязки, ухаживать за больными, еду готовить…

– Может, ты медсестра?

Снова вихрь воспоминаний, услужливо подсказывающий нужные ответы. Образы. Далекие, непонятные. Мужчина в белом халате, с круглым зеркалом на лбу. Резкий медицинский запах. Окровавленные перчатки. Чужое. Все чужое. Я затрясла головой.

– Откуда ты родом?

Он говорил быстро, громко, кричал на меня.

А я не могла ответить.

– Не знаю.

– Родители? Родственники? Хоть что-нибудь!

– Вить, что случилось? Что происходит?

– Вспомни. Пожалуйста. Хоть кого-нибудь…

Но я ничего не могла вытрясти из бедной моей, словно бы ватой набитой головы.

А потом он снова, как тогда, у крыльца моего дома, не то чтобы обнял, скорей прижал к себе.

Чтобы сменить тему, я спросила у его кожаной куртки.

– А что магия? Ты ее снова чувствуешь?

– Город, – совершенно серьезно ответил он, – тонет в темноте.

И только на Татарской как будто островок нормальной жизни. Но он все меньше.

Вздохнул и выпустил меня на волю. Вне кольца его рук было холодно и одиноко.

Кажется, он что-то еще хотел мне сказать, но не решился. Может, он уже знает о немецком проклятии? И тоже пришел сюда, чтобы поговорить с Евдокией? Или мне просто показалось?

– На кулоне – заклинание, – прошептала я. Вся моя решительность куда-то улетучилась.