Заступник. Твари третьего круга

Тайком вытирал варежкой слезы, чтобы никто не заметил. Слабак!

Мать кусала обветренные, побелевшие от холода губы, поправляя ленты на венке. Кроме них троих на кладбище никого не осталось. Приходили мужики с папашкиной техстанции, пара соседок, да Бентам — поддержать мать. Посетовали, поцокали языками и вернулись в тепло, чтобы помянуть. Было бы ради кого на морозе топтаться. И чего мать так старается? Чтобы все чинно, благопристойно. Взять бы ее за плечи, тряхнуть хорошенько. Совсем рехнулась, думает, что никто не знает, как он в открытую бегал по бабам.

Неужели она считает, что все кругом идиоты? Ладно, Ники-слюнтяй жалеет папашку. А она радоваться должна, что избавилась от такого урода. Дура!

Золотом на черном надпись: «Любимому отцу и мужу». Такая же подделка, как и пластиковые цветы. От их огненно-красного цвета, от всей этой фальши только блевать охота. Да и вся их жизнь сплошное притворство. Ложью больше, ложью меньше — какая разница? И если об этом думать, то страх растворяется.

Напиться, что ли? Сегодня даже мать ничего не скажет. А папашкины дружки обязательно нальют стопарик. Как же! Помянуть усопшего, пожелать ему Светлого Леса — святое дело. Можно подумать, никто не догадывается, куда попал отец, провалившись под лед.

Сердце пропустило удар. Не вспоминать! Вычеркнуть из памяти реку, скованную льдом, полынью с острыми как ножи краями, хрипы и мольбу в темноте… Четвертые сутки без сна. Сколько он еще протянет?

Фолк сунул в карман руку, нащупал последнюю таблетку.

Надо вытерпеть, пока совсем уж невмоготу будет. И тогда он сможет продержаться еще восемь часов. Или пойти к Ивке, официантке из пансионата? Уткнуться лицом в большую мягкую грудь, задохнуться от аромата ее пряных духов и забыть. Забыться…

Фолк представил, как глупо и жалко вытянется лицо Ивви, если он навсегда заснет прямо на ней, и громко засмеялся.

Мать посмотрела испуганно. Боится, что он рехнулся с горя? Как бы не так!

Он не мог остановиться, чувствуя, как его с головой накрывает волной бешеного хохота.

— Скор-р-ро! — напомнил ворон. — Скор-р-ро!

Фолк зачерпнул пятерней снег и запустил в птицу-предательницу крепким снежком.

— Кыш отсюда!

Ворон тяжело поднялся с ветки и медленно полетел в сторону леса.

— Я домой! — бросил Фолк матери и побрел к воротам, волоча ноги. На каждой словно по пудовой гире, в глаза точно горсть песка кинули. Потерпи мать, недолго осталось.