Шатун

Папенька сказывал мне о Жнеце: сие сатанинское отродье является в наш мир, когда теней становится очень много, в черную и бурную ночь, и глумится над людьми. Однако он слеп, как Вий, и может не сыскать нас вовсе. Но ежели сыщет, то даже Чистые Души не в силах будут выстоять супротив его темной воле…

Я хранил молчание, ибо язык мой был нем, а в груди от ужаса всё смерзлось в ледышку. Машенька слабо улыбнулась:

– Ступайте домой, Георгий Павлович. Живите своей жизнью, а камень этот выбросьте. Враги не доберутся до вас, покуда совесть ваша и помыслы чисты, а что касается анархии и войн… Что ж, на всё воля Божья…

VI.

О побеге, сумасшествии и жертве

С тяжелым сердцем я возвращался домой на бричке, которую починил-таки кузнец. Ох, не так мне представлялась встреча с Машей, ох, не так! Зачем она рассказала мне об общине Чистых Душ, а после отказалась от моей помощи? Испытание ли это было твердости моего характера или же она просто доверилась мне, а после испугалась за мою жизнь?

Несколько дней терзал я себя этими горькими вопросами, много раз стремился выбросить злосчастный янтарь, но каждый раз рука моя слабела, а воля превращалась в прах.

Между тем стал я замечать, насколько возросла гневливость у народа – даже у тех, кто отродясь не повышал голоса, не говоря уже о рукоприкладстве. В деревне у нас участились драки, некоторые из них кончались смертоубийством. За какую-то неделю подожгли два дома, а Дормедонт в пьяном угаре убил жену, ударив ее кочергой по голове. Пьяницу-кузнеца забрала полиция, но уже на следующий день трое неизвестных избили Агафью, заодно надругавшись над нею и дочкой, после чего не поленились разнести лавку вдребезги.

Тревожные вести приходили и из столицы. В Петербурге орудовали бомбисты, люди страшились выходить на улицы. Волна гнева и страха катилась по земле, и только единицы знали об ее истинных причинах…

Тяжело дались мне эти дни, полные сумбурных размышлений, но под конец недели я решился, и решение это избавило меня от тягот раздумий, и мне тотчас полегчало.

Я своевольно отправился в город, пока дядя был на званом обеде у друга, и как на духу выложил всё Марье Александровне. Долгое время она не отвечала мне, но по глазам я видел, что она счастлива этому моему решению. Тогда-то мы и приступили к осуществлению нашего плана.

В течение следующей недели я совершил много такого, на что никогда бы не пошел, если бы не знание о темных сущностях и Жнеце и, разумеется, не сама Машенька, сподвигшая меня на важные и опасные дела.