Дарк

Оля сказала, что Катя лежит в палате номер одиннадцать. Отыскав ее, я остановился на пороге и окинул взглядом лежащих на кроватях женщин. Представил, что будет, когда Катя узнает во мне Дарка. Вероятно, меня ждет катастрофа. Вся надежда на то, что Кате колют успокоительные и ее реакции должны быть притуплены.

− Сизикова Екатерина! − зычно скомандовал я.

Одна из фигур на кровати пошевелилась, затем медленно села. В полумраке палаты было сложно рассмотреть ее лицо, но судя по полноте, это была Катя.

− Сизикова, выйдите из палаты, − приказал я все тем же командирским тоном.

Девушка медленно поднялась, нащупала ногами тапки на полу и, как была в ночной сорочке, вышла из палаты. Ее волосы спутались и падали на спину и грудь неопрятными лохмами, в движениях сквозила сильнейшая апатия, лицо и руки покрыты заживающими порезами и швами. Вспомнились слова Оли о том, что Свина и старуху насмерть изрезали ножи с вилками и что Кате тоже досталось. Когда девушка вышла на свет, я увидел, что она вся какая-то померкшая и придавленная горем.

На такую даже голос повышать было стыдно.

Краем глаза я заметил, как одна из лежащих женщин подняла голову, посмотрела на нас и опять легла на подушку.

− Катя, давай отойдем, нужно поговорить, − гораздо мягче прежнего сказал я.

Девушка стояла, глядя в стену и не проявляя ко мне никакого интереса. Тогда я осторожно взял ее за локоть и провел в зону отдыха. Усадил в кресло, а сам сел напротив. Надеюсь, мне повезет и сюда не придет настоящий лечащий врач Кати.

Девушка сидела, сгорбившись, уронив на колени руки и глядя на них пустым взглядом.

− Катя, как ты себя чувствуешь? − спросил я, чтобы начать беседу.

Никакой реакции.

− Катя, посмотри на меня, − тихо, но требовательно сказал я.

На мое счастье, девушка перевела на меня взгляд. Хотя бы реагирует, уже хорошо! Однако проблеск оказался секундным и в следующий миг она снова уставилась в пол невидящим взглядом. От досады мне захотелось выть. Столько усилий приложил чтобы попасть сюда, так надеялся получить важную информацию и…

И тут я себя отдернул.

Я не имею права давить на Катю, ведь потакая своему желанию «получить информацию» я могу навредить ей так, что девушка не выйдет отсюда до конца своих дней. Мне было ее по-настоящему жаль. Такая серая, убитая горем, с истерзанной душой и разорванными золотыми нитями…

Я отчетливо увидел золотые нити у нее в груди, в области солнечного сплетения. Они были блеклыми, не такими как я видел у себя или у Гробовщика.