Лицом к своей тени

 

Вот тот же Карачун, – и камера обегает его справа налево, фиксируя больше обыкновенного сощуренные глаза, распахнувшийся до начала какой-то бледной ветвящейся татуировки ворот (бледная? татуировка?); звук же, сопутствующий персонажу в этот застывший миг – именем Допплера разжалованный в скрежет свист вылетающих из рукава палочек. 

Преломлённой тенью его – впрочем, кто из них чья тень? – в невозможном, неравновесном, нечеловечьи красивом изгибе застыла рядом Сильма, и лишь шорох, похожий на шорох песчинок, отмечает инерционное центростремительное движение последнего метра её волос вокруг карачунских плеч.

 

У Апгрэйда, что сидит прямо за компом и, стало быть, ниже всех, неудержимо ползут вверх брови. Это просто его лицо, лицо лентяя и гопника, тормозит с реакцией – руки давно уже в позиции какого-то сложного квинтсептаккорда, и даже протяжное «тррррт!» десятка клавиш безнадёжно от них отстало. 

А вот этот звук – сейчас, впрочем, мало похожий на аутентичный аналог – дал название фирме, как это было в своё время с «Кодаком» или Ку-Клукс-кланом.

Звук пританцовывает параллельно пламени зажигалки, сигарета Борзописца, балансирующего на упавшей тарелке, взглядом же впаявшегося в экран, прикурится местах в трёх минимум, стоит времени шагнуть с места. 

Рантье хрустит пальцами. Не интеллигентное тихое похрустывание, нет – саундтреком валящегося дерева несёт от этой пулемётной очереди. И ещё Рантье встряхивается. Рантье. Король статики. Встряхивается, словно мокрый дворовый пёс; и ему, кажется, наплевать на то, что мир вокруг приостановлен причудами твоего восприятия – нет, он подвижен и текуч, словно в этом застывшем меду для него вылизали личное свободное пространство.

 

Чёрт знает в каких невероятных школах и условиях навечно вбитый в глотку аршин не изменяет Меноре и в этот раз. Она пряма, словно единственная ось этого вращающегося вкруг неё сполоха, словно струна, и она звенит как струна – вся, от чистого прекрасного лба до кристаллизованных в неведомую мудру смуглых пальцев – вся она превращена в непрерывное соль второй октавы.

На экран она даже не смотрит; как и тебе, ей достаточно чувствовать вас всех. 

Наконец, Георгий. Ты слышишь его кажущийся бесконечным вдох; серый безразмерный плащ всё сползает и всё не успевает сползти с плеч, а впившиеся в собственную ладонь пальцы разжимаются и до боли сплетаются с твоими. 

Ты, как всегда, крайняя. Ты просто стоишь рядом.