Лицом к своей тени

Кто бы, интересно, посчитал неприемлемой гору разогретых на живом огне блинчиков с мясом и творогом? 

- …Сейчас, пока светло, я схожу на разведочку, - роняет Генсек спустя десять минут сосредоточенной работы челюстей, - Нет, Карачун, я пока один, не спорь. Ты пригодишься с утра, а в языке я чуть поднатаскался… Нужно выяснить, не этот ли хвост за нами так неприятно волочится. Кину весточку; утром сходим, глянем. 

- Я вот всё думаю, - задумчиво говорит Карачун, рассеяно кивнув, - может, всё-таки, опять «Седьмые»? Уж больно всерьёз…

- Да уж, как-то всерьёз больно, - соглашается, потирая ногу Борзописец.

- Секта «Седьмой Ангел» уничтожена, – отрубает Менора окончательным тоном, - Доказано Александром Шорохом. К сожалению, посмертно. Есть здесь те, кто не доверял его работе? 

Это смахивает на вызов, но все чуть замолкают на секунду, явно вспоминая что-то не слишком весёлое. Ты же в последних двадцати фразах не поняла ровным счётом ничего, и надеешься позже растрясти кого-нибудь на пояснения; сейчас же слышишь только, как Апгрэйд бормочет под нос: «А жаль, что парня нет, пригодился бы.

А Генсек тем временем уже выскальзывает за порог. Кстати: если тебе не почудилось, в хлюпающий вечерний лес он отправился в костюме. 

...Чердак здесь так же обширен; ровный слой чего-то вроде старых телогреек пахнет соломой – она тоже везде, даже в крыше – и слегка машинным маслом.

Первые полчаса ты уговариваешь Георгия быть несколько потише… следующие – уже он тебя, а потом даже треснутое ребро становится не настолько важно; никак не важнее самых сладких на свете качелей в облаке взлетающей соломенной крошки… Вы успеваете образумиться, едва не сгрохотав в полуоткрытый люк – навылет мокрые и запутанные в собственную одежду. Ты дрожишь так, что слова не сразу идут с языка; приходится отдышаться, глядя сквозь гошины вихры.

- Э-э... мы, кажется, испортили людям десерт?..

- Может, наоборот? – пожимает он плечами, - ЦУМ всё-таки, не грязным пальцем пуп царапать... Сомневаюсь, что им плохо, если кому-то хорошо. 

Он переворачивается, не выпуская тебя; чуть прогнувшись и едва не касаясь стропил головой, смотришь на это полуголое чудо, ощущая его каждой клеточкой. Порыв, влетающий в слуховое окошко, щекочет грудь холодными ладошками.