Нет, мы не ангелы...

– Викентий Поликарпыч, напрягись еще разок – дело очень важное…

- Ну-с, ну-с, Сереженька, - заинтересованно протянул старик, - заинтриговали! У нас, стариков, жизнь скучная – чем могу-с…

- Дед, постарайся вспомнить: фамилия Хвостовская тебе о чем-нибудь говорит?

- Как ты сказал, Хвостовская? – переспросил Полобухин.

- Хвостовская, дед, Хвостовская, - повторил Сергей, от которого не укрылось, что старик сразу вспомнил фамилию, а переспросил просто ради проформы. – Неужели и вправду что-то помнишь?

- А как не помнить? – произнес Викентий Поликарпович.

– На память до сих пор не жалуюсь – а дело-то ну очень странное было, непонятное… Я даже номер того дела помню – 1836-ть. Я еще тогда, когда первый раз его читал, подумал: всплывет оно когда-нибудь, вот те крест, обязательно всплывет!

- Тогда давай, дед, выкладывай! – Сергей довольно поерзал на скамейке, приготовившись слушать рассказ старика.

- Как сейчас помню: случилось это в девяносто шестом, за три дня до Покрова, - по-старчески пожевав губами, начал Викентий Поликарпович.

Суровая зима в тот год выдалась – снег недели за полторы до Покрова лег… Я тогда только писарем в архиве служил, а форменная шинелька – не толще бумажного листа, - погрузился в воспоминания почти полувековой давности Полобухин.

- Викентий Поликарпович, давай по существу! - Сергей попытался «направить» старика в нужном направлении.

- А я о чем? Все по существу, только по существу! – слегка обиженно заявил бывший архивариус. – Мне так вспоминать легче, драгоценный вы мой.

Так что, сударь, если хотите, чтобы я вспомнил все подробности, попрошу мне не мешать!

- Ладно, дед, не дуйся – не буду больше перебивать, - пообещал лейтенант.

- То-то же: все вы, молодежь поперед себя бежать пытаетесь, - брюзгливо, но беззлобно проворчал Викентий Поликарпович. - Так вот, - продолжил он свой рассказ, - по бедности своей я в свободное от основной службы время подрядился в жандармерии за офицеров-оперов за определенную мзду рапорта, да отчеты царапать… Ничего зазорного в этом не было - ну скажите на милость, какое у писарчука жалование? Так, пшик один.

А почерк у меня, прошу заметить, каллиграфический… Да и вы, Сереженька, признайтесь, не очень-то любите с бумажками возиться?

- А то! - понимающе хмыкнул Петраков. – Жуть, как нервирует.

- Ну, вот, видите, - победно блеснув линзами песне, покачал головой старик.

- Слушай, Викентий Поликарпович, а почему дело это в жандармерию попало? – вдруг спросил опер.