Сестра печали любовь

Однако сожалеть теперь поздно, подумала, обратного пути уже нет. Голова кружилась, но она все равно встала. С трудом вышла в коридор, и вот тогда пол качнулся под ней, вздыбился и выскользнул из-под ног.

– Что же ты, Голованова, совсем себя не бережешь? – спросил ее дежурный врач Станислав Павлович Апокоясов-Ширшов, когда она, придя в себя, открыла глаза. Она сразу попыталась было встать, но он ее остановил: – Лежи, лежи! Отдыхай пока! Мы тут сами, без тебя, справимся.

Тамара, оглядевшись, с удивлением обнаружила, что лежит на кушетке, в ординаторской.

– Как я здесь оказалась?

– Ну, как? По воздуху. Мы с девочками тебя сюда перенесли. Из коридора, где ты грохнулась на пол. – Склонившись над ней, Станислав Павлович заглянул ей в глаза, внимательно, поблескивая очками, постарался поймать ее взгляд. Она слабо улыбнулась ему навстречу.

– Что случилось? – спросил пытливо доктор.

– Голова... закружилась. А Лев Евгеньевич? Он как?

– Жив, жив пока твой Лев Евгеньевич. Слушай, девушка, ты все-таки как-то более спокойно все воспринимай, ладно? Научись отстраняться от чужих болезней.

От того же Льва Евгеньевича, и от других больных, а их будет много еще, с твоей-то профессией. Надо держать дистанцию. Обозначить для себя раз и навсегда: здесь ты, а там все остальное, и ничто тебя не касается. Это необходимо, уразумей, пока не поздно. А то надолго тебя не хватит, поверь. – Он помолчал, глядя на нее в раздумье, потом покачал головой и добавил. – Почему-то мне казалось, что это тебе объяснять не надо.

Отстраняться? Странно, что он так говорит, подумала Тамара. Это когда ей только-только удалось немного приблизиться. К чему, вот только? Об этом стоило поразмышлять.

Глава 2. Тихая, тихая гавань

Вообще-то, она – тетя Вера. Потому что тетя, родная.

Но, чтобы так называть ее, не было и речи. Она запретила сразу, строго-настрого. Вера! И все. И никаких!

Вера была младшей сестрой ее матери, сильно младшей. Поздний ребенок, самый любимый.

С Тамарой до последнего времени они мало общались, и редко встречались, все потому, что тетушка жила отдельно и вдалеке от прочей родни. Строила личную жизнь, как говорили. Строила с переменным успехом, чаще без него вовсе.

Теперь она жила одна с сыном Никиткой, парнем десяти лет от роду, и кто был его отцом, Тамара так и не поняла. И где он теперь пребывал, кстати, тоже, потому что эту страницу своей жизни Вера освещала весьма уклончиво и неохотно.