Свой выбор

Сундук был еще мамин, некогда дорогой и невероятно удобный, но большая часть его чар давно выветрилась, превратив потертый короб в увесистую махину, куда помещалось гораздо меньше вещей, чем хотелось бы. В сундуке Северус хранил самое ценное: взятые почитать книги, учебники, форму и записки Лили.

Снизу раздался грохот, вскрик матери, и зельевар вздрогнул, отодвигаясь в самый угол, прижимаясь спиной к холодной стене. Крохотная лампа почти не разгоняла тьму, лишь отбрасывала желтоватые тени на потолок. Донесся яростный рев отца, что-то упало.

Мать громко и протяжно вскрикнула. Ее голос на миг потонул в вопле Тобиаса Снейпа. А потом наступила тишина.

Этой тишины Северус всегда боялся больше всего. Она давила на уши, обволакивала холодом и беззвучно хохотала на ухо, заставляя мальчика дрожать и закутываться в одеяло так плотно, что наружу торчал лишь покрасневший от сдерживаемых слез кончик носа.

До поступления в школу Северус почти всегда спускался вниз, нередко подворачиваясь под горячую руку отцу.

Потом пришло осознание, что он ничем не может помочь матери, лишь раз за разом нарывается на побои, которых ему и в школе не удавалось избежать.

Страх и осознание собственной беспомощности загоняли юного зельевара в угол. Ему казалось, что никогда больше он не будет так несчастен, как в годы своего детства. Пока… Пока он не потерял все, чем дорожил.

— Северус, — позвал его кто-то. Голос казался бесцветным и ломким, как прошлогодние листья.

Трясущийся мальчик выглянул из своего укрытия, обнаружив на пороге спальни мать.

Она была такой, какой Снейп запомнил волшебницу в последний год ее жизни — худая изможденная женщина, постаревшая гораздо раньше срока. Черное платье висело на ней мешком, спутанные черные волосы, бледная кожа и черные провалы глаз делали ее похожей на инфери.

— Ты должен уйти, — тем же бесцветным голосом сказала Эйлин Снейп. — Ты должен оставить меня. Ты разве не понимаешь? Если бы не ты, я могла бы вернуться!.. Вернуться домой.

При жизни мать никогда не пеняла Северусу чем-то подобным, но порой ему чудилось, что он видит эти слова в потухшем взгляде изможденной невзгодами женщины.

Видит и чувствует свою вину, свою ненужность.

— Я от всего отказалась! — вскрикнула Эйлин. — Я предала свою семью. Предала род. И ради чего? Ради чего? Ради тебя? Жалкий мальчишка! Это мне за мое предательство, да? Я предала семью, и мой сын тоже предатель?

— Мама? — задыхаясь от жгучих слез, выдохнул мальчик.