Волшебная кофейня.

Левиафан, казалось, опешил от такой новости и всю дорогу до дома кидал на хозяйку сердитые взгляды.

  После обеда мы все-таки открылись для посетителей, а вечером закатили праздничный ужин. Оказалось, что Артем неплохо играет на гитаре, а кот поет! Горели свечи, пахло эфирными маслами и выпечкой, я нашла в интернете кельтскую музыку, и мы, хоть и неуклюже, но весело отплясывали парами, Темка с Дианой, а я с Левиафаном. Мы шутили, смеялись и я чувствовала, как Мабон отзывается теплом в моем сердце.

 Перед тем, как разойтись по спальням, Диана еще раз крепко обняла каждого из нас, горячо поблагодарила за этот наполненный радостью день.

Я улеглась в постель, но никак не могла уснуть, какой-то червячок беспокойства терзал изнутри, и я решила сходить в гости. Из-под двери ее спальни пробивался свет, и я осторожно постучала:

— Входи, — Диана сидела в кресле у камина, задумчиво глядя на огонь, — Садись рядом со мной.

Я заняла второе кресло, и терпеливо ждала, понимая, что ей надо выговорится.

— Знаешь, — тихо начала она, — Дело не только в том, что мамы нет, а в том, как именно ее не стало. Её звали Бритта, это означает «сильная», и она и вправду была невероятно сильной, справлялась с нами, детьми, с хозяйством, всегда поддерживала отца, и при этом постоянно помогала другим. Однажды, мы с сестрами убежали в горы, гуляли там, играли, собирали цветы, как вдруг начался обвал…когда нас нашли, в сознании была только я, сестры еще дышали, но уже не реагировали. Нас принесли домой умирать.

Помню, как отец сжал кулаки в бессильном отчаянье и вышел на улицу, мама плакала, Левиафан растерянно бродил между нами, а потом темноту. Я очнулась, ощутив прилив сил и тепла, боль постепенно уходила из тела, открыв глаза я увидела маму, она исцеляла нас силой своей души!

— Но разве мы можем лечить физические раны и болезни? — ошеломленно спросила я.

— Без вреда для себя – нет. Мама отдала не просто свою силу, а всю свою бессмертную душу, чтобы спасти нас, променяла свою жизнь, и возможность перерождения ради своих дочерей.

И в этом виновата я!

— Но почему? Ведь она сама так решила.

— Я старшая, и не должна была тащить сестер в горы, это было опасно, нам запрещали, но…я не послушалась. И теперь долгие годы живу с этим чувством вины.

По щеке Дианы скатилась слеза, и я, взяв ее руки в свои, заглянула в ее глаза.

— Знаю, ты старше и опытнее, и все слова утешения, какие только существуют, ты уже слышала, но я все же скажу.