Хирургическое вмешательство

Котел он тоже дезактивировал, из чего Сергиевский заключил, что руководитель пишет что-то теоретическое. Не исключено, что Лаунхоффер вовсе не собирался спать и завтра намерен был явиться на лекции прямо отсюда. На его работоспособность одна бессонная ночь никак не влияла, а порой даже влияла положительно — если в ночи Ящеру приходила дельная мысль, или он просто оставался доволен своей работой.

Выйдя в коридор, Даниль старательно, на несколько сторон, потянулся, помотал головой и от сознания наступившей, наконец, свободы ощутил себя значительно свежее, чем полчаса назад.

Аннаэр положила в сумку мобильник и вздохнула.

— Ань, — сказал Даниль участливо и без нажима, — давай я с тобой погуляю.

Она посмотрела на него с благодарностью.

— Спасибо.

У Мрачной Девочки была проблема с матерью, и Даниль об этом знал. Ничего особенного: просто Елена Максимовна Эрдманн лелеяла дочь как зеницу ока и всякий раз обмирала от ужаса, когда та поздно возвращалась от научного руководителя.

Мать умоляла Аню звонить и сообщать, что она освободилась и скоро придет. Аннаэр звонила. Через совмещение точек она могла попасть домой через секунду после звонка, но не хотела пугать мать; езды же от института до дома было минут сорок как минимум. Эти сорок минут Аннаэр приходилось либо действительно коротать в метро, либо усталой и голодной болтаться по улицам. У Мрачной Девочки не было сестер и братьев, от неведомого отца осталось лишь отчество, матери перевалило уже за шестьдесят, и Аннаэр очень боялась за нее, единственную ее родню.

Даниль снова шел по тротуару рядом с нею, но Аннаэр измученная и благодарная его не раздражала. Даже нравилось, что с ней не нужно разговаривать. Горели фонари, размытые во влажной осенней тьме, лужи золотились призрачной рябью; в переулке было тихо и пусто, спали дома, здесь и там задернутые зеленой пленкой вечной реставрации, а в полусотне шагов впереди открывалась большая улица, со световой рекламой и вывесками, с ночными кафе, и Сергиевский думал легкую приятную мысль: как бы ему ухитриться, залучить в хорошее место строгую ученую девушку с нежным лицом.

— Дань, — тихо окликнула та, и аспирант улыбнулся:

— Что?

— Как ты думаешь, — Аня казалась беспомощной и несмелой, — как ты думаешь… зачем Эрику Юрьевичу… эти?

У Даниля опустились плечи. О чем — о чем, а о Ящере ему не хотелось ни думать, ни говорить.

— Понятия не имею.

— Он с ними разговаривает.