Булгакион

То, что пара глаз преступно и тайно наблюдала за ней всё это время - за тем, как она приседала к бегущему ручью - она не знала.

- Ты смотришь на меня и молчишь, - сказала Милустина глядящему.

- Я смотрю и говорю, - ответил тот.

- Говори.

Прыгнув через воду, незнакомец оказался рядом с Милустиной, они пошли к деревне. Тропа была узкой. Поэтому женщина шла первой, он позади нее. Разговор двигался так:

- Юношу, которого терзаешь - изнывает от болезни. Похудевший от тебя, он хочет жить, любить и иметь детей как все разумные люди, как Господь завещал.

- Юноша, именуемый Наглаидом, ничего не знает о любви, поскольку огонь пожрал сердце его похотью.

- Огонь, который в очаге души Наглаида - пламя семейности, домашнего достатка, благоденствия.

- Геенна огненная во плоти его. А его сердце - пустыня после огня.

Они прошли камни с кустами и вышли на тропу к дому Иустины. Гость обратного пути стал нетерпеливым.

- Огонь, который мы создаем, будет нас палить всегда. Но награда твоего целомудрия невысока.

Бездетность, одиночество, тишина в пустом доме. Поучись от мудрой Евы, сколько принесло чрево ее потомства и радости телу земли. Будь она невинна, были бы на свете?

- Она родила мертвых людей... - Ответила Иустина осторожно.

- ...Во плоти, во крови, с бьющимися сердцами.

Тут Милустина остановилась, пружинно сжалась, резко обернулась, зажмурилась и опрокинула кувшин на говорившего.

До того, как вода коснулась рук и головы попутчика, он растворился в нагревшемся воздухе.

Милустина присела, выронила сосуд, зажала глаза руками, начала произносить скорые арамейские слова. На глаза побежали слезы.

Через полчаса Милустина встала, бессильно подняла кувшин и второй раз пошла за водой.

Мысли ее стали спокойней. На вязанке времени они мотали веревку назад. Туда, где Милустина была совсем юной и неведавшей; туда, где за окном дома Эдисия растекался солнечный уютный вид, а на лугу вдали паслись овцы. Она помнила, как огнем световых ножей рубило над лужайками солнце, и вся деревенская долина была исколота световым частоколом.

Тогда совершеннолетняя Милустина подняла уголь и кору, сморщила гримаску для раздумья и начала рисовать образ. Черной опытной линией проступили скулы, глаза и нос. Портрет мужчины с длинным волосом и изящной бородкой проявился на древе хозяйственной нужды. Когда работа была закончена, на даму юного толка навалилась уютная тоска и принялась ненавязчиво душить, зато портрет занял угол у стола.