Буря в Селене

“И когда реальность заискрит озарённая лучами Милихи, когда тысячи зеркал людских отразят её сияние, когда загнанные в угол, отродья Юуковы, ринутся в последний бой, когда время пойдёт вспять под натиском их тёмной воли - тогда род человеческий должен сам сделаться ярок, словно тысяча Солнц, дабы никакая тьма вовек не могла поглотить этого сияния” - прочитала она по памяти, на одном дыхании.

— И, я правильно понимаю, ты считаешь, что это те самые “Отродья Юуковы” ринулись на нас, в последний бой?

Кивок.

— И мы с тобой вдвоём должны стать ярче, чем тысяча Солнц?

Ещё один кивок.

— Хоть одна идея о том, как это сделать, имеется?

И, совершенно внезапно, ответом стал ещё один кивок.

— Искупление. Обряд, который позволяет сбросить с себя печати прошлого, переродиться в свете будущего.

— Подожди, подожди. Обряды? Ты сейчас всё это серьёзно? Кто ты, вообще, такая? Ну, то есть, не пойми неправильно, но ко мне впервые приходит проповедница посреди ночи и начинает предупреждать о том, что начался апокалипсис.

— Не проповедница. Экзорцистка. - тихо сказала девушка. - Мне нужен мой меч. Большой. Стеклянным я не смогу ничего сделать. Бежим.

— Бежим?

На вопрос Манхэ ответа не было. Девушка схватила его за руку и потащила к двери, которую, навалившись всем весом на ручку, открыла сквозь густеющий бетон. Лестничная клетка выглядела как тающее мороженное. Но лестница, вроде как, всё ещё стояла.

Манхэ тянули сквозь город. Картины, разворачивающиеся его взгляду, становились с каждой секундою всё мрачнее. Деревья, растущие посреди дорог, капельки бетона на опорах, оплавки стёкол в окнах - с каждым метром, который приближал их к центру города, к Башне, признаки того, что город далеко не в порядке, становились всё более и более заметными. Было тихо. Очень тихо. Амихана говорила правду: не светилось ни одно окно.

Торможение было таким же резким, как и начало побега.

Дом, перед которым они стояли, был больше похож на абстрактное месиво из стройматериалов, чем на здание. От обычной сферической формы остались лишь воспоминания: корпус промялся, словно подсдувшийся мяч. От дома, несмотря на ледяной дождь, хлещущий струями по мостовой, всё ещё веяло жаром и поднимались клубы пара. Полужидкие, стекло, металл и бетон стекали внутрь, превращаясь в нечто бесформенное.