Запредельность

Поверь, как старой зануде без чувства юмора и воображения. И береги себя — это самое большее, что ты можешь для меня сделать.

Снежана вздохнула, воздев очи горе.

— Я не могу мешать тебе жить так, как ты хочешь. Допустим, у тебя прорезался подростковый возраст, как запоздавший зуб мудрости, и ты решила сломя голову кинуться куда-то без объяснения причин. Но могу я хотя бы знать, куда ты направляешься?

— Нет, — Дора захлопнула крышку чемодана. — Извини, но я понятия не имею, где буду. Это чистая правда.

— Как мило.

— Видишь ли, я не уверена, где мне нужно быть, но зато точно знаю — с кем.

— Хватит говорить загадками! — взорвалась подруга.

— Ты такая хорошая, — прошептала Дора. — Но ты не поймешь. Я сама еле вспомнила, потому что в мире есть вещи, которые нельзя убить. А теперь мне пора.

Снежана молча поднялась и ушла, хлопнув дверью, и этот звук больно отозвался в ушах. Но так лучше, да, лучше — не стоит никого в это впутывать. Память словно толкнула качели, и если падать, то одной.

Ей не пришлось слишком долго ждать такси, которого она не вызывала.

— Вы уверены? — хмуро бросил водитель, гладко выбритый, но с чересчур кустистыми бровями. — Подумайте. Я могу сделать круг и высадить вас на том же месте.

— Ну нет, — твердо сказала Дора. — Везите.

Таксист кивнул и нажал на газ. Незаметно сгустились сумерки.

— Все-таки удивительно, что вы вспомнили, — наконец подал голос он. — Даже то, что плащ — это условный знак. Ведь не должны были. Такой удар по сознанию — хватило бы, чтобы отбить память и у слона.

— Я сильнее слона, — без тени улыбки отозвалась Дора.

— Вы обычная женщина.

— Нет, не обычная. Потому что прежде всего я — мать.

Водитель помолчал, потом выпустил изо рта струю табачного дыма, хоть у него не было ни сигареты, ни трубки.

— Она сама так решила.

— Знаю, — кивнула Дора. — Она так похожа на Микеле, своего отца. Всего шестнадцать, а какой характер! Как обычно, хочет справиться со всем в одиночку.

— Хочет уберечь вас.

— И все же уму непостижимо, неужели Юкс на самом деле думала, что я ее забуду? Все равно что вырвать человеку руку, ногу, глаза с мыслью: «Да ладно, он и не заметит!» Пусть исчезли вещи, образы на фотографиях, любая память о ней — вот только сердце не перекроить по новой мерке.