Сороковник. Книга 2

А сюда тебя на кой занесло?

Заговариваю ему зубы, а заодно переношу в тень. До смерти хочется узнать, как он здесь очутился. Не верю я в подобные случайности. Карыч смирно сидит в руках и не рыпается. Пригрелся, негодник. Тянусь свободной рукой к футляру, кое-как открываю и, распустив неплотно затянутый узел, отламываю от горбушки.

– Ешь, – говорю строго. – Меня тоже сперва накормили, потом расспрашивать стали. Не будем нарушать традиций.

Птиц без промедления накидывается на еду. Долбит хлеб, в запале промахиваясь и попадая мне по пальцам, и я даже шиплю – настолько это оказывается чувствительным.

Спихиваю его на землю.

– Нет, так не пойдёт, лучше ты тут управляйся. Я смотрю, ты уже в порядке.

Он подбирает всё до крошки и я нащипываю добавку. Наконец ворон сыто отваливается в сторону, как человек от стола, для полного сходства остаётся только рыгнуть и в зубах поковыряться. А глаза сонные, плёнкой подёргиваются, вот-вот отключится. Напоили, мол, накормили, теперь спать уложите, а потом уж пытайте, если сможете… И что мне теперь с ним делать? Не тащить же с собой?

– Ладно, ты тут спи, отдыхай; сейчас я тебя лопухом прикрою, чтобы никто сверху не обнаружил, а сама пойду.

У меня время поджимает.

И уже хочу подняться, как с этого партизана слетает сонная дурь. Встряхнувшись, он смешно подпрыгивает и, налетев на меня не хуже подбитого ястреба, с разгону бьёт в шею, куда-то под ключицу.

У меня даже в глазах темнеет. Клюв у него… Железный. Нет, титановый. Но не успеваю я охнуть, возмутиться, стряхнуть наглеца, как он намертво вцепляется когтями в куртку.

Темнота в глазах рассеивается, но вместо залитой солнцем дороги я вижу совсем другое.

… и при этом слышу, как надо мной всё ещё шуршит придорожный тополь, чувствую, как птичьи когти нервно сжимаются и разжимаются, как, наконец, угнездившись, ворон уже не долбит – нет, просто прикасается клювом к ранке на моей шее, из которой сползает по коже тёплая капля…

Я вижу мёртвое лицо Маги. Но вижу странно, издалека, как будто сверху…из-под самого потолка холла Каэр Кэррола.

Сижу, скукожившись, на какой-то балке, затаив дыхание, и сердце сжимается в панике.

Хозяин! Любимый хозяин! Надо скорее позвать другого, златокудрого, он поможет!

Но главный хозяин приказал: спрячься и никому не показывайся. Никому! Что бы ни случилось! И я сижу, жду, потому что его женщина всё ещё здесь.

Они поговорили совсем недолго, потом он перенёс её на диван, присел рядом. Отшатнулся, словно кто его ударил, и упал.