Любовь от гроба

— Почему вы решили... Да как вы вообще осмелились!..

Чайду смешался. Затеребил кончик светлой косы, перевязанной шелковой зеленой лентой.

— Простите меня, Ваша Светлость. Я и не думал, что... Я вовсе не хотел намекнуть...

— Лучше молчите. — отрезала Херк, и гордо задрала подбородок.

Некоторое время они ехали в молчании.

— А какой бы сон вы хотели увидеть, Ваша Светлость? — тихо спросил Чайду, виновато нахмурив брови и немного по-детски выпятив губы, — Просто скажите?

— Лето? — задумалась Херк, которая уже слегка застыдилась своей вспышки и была благодарна Чайду за то, что он тоже решил ее замять, — степи.

Может быть, мой первый конь? Он захромал однажды, и я лично пристрелила его, ты знаешь... Лучше я, чем кто-то незнакомый и чужой, правда? Но во сне — во сне-то он может жить дальше? — она осеклась, — Знаешь, Чайду, не стоит тратить на меня волшебство. Я...

Она недостойна таких снов.

Этого она не договорила.

Они замолчали, не глядя друг на друга.

Херк снова отвернулась к окну, и со временем размеренное покачивание несущейся к Либену кареты убаюкало и ее.

Ей приснилось лето в степи. Зелень травы выгорела на солнце, отчаянно громко стрекотали кузнечики. Колючки цеплялись за подол амазонки.

Она никогда не была здесь взрослой.

Ей и взрослой здесь было хорошо. Как будто вот она, здесь, не светлейшая герцогиня, а просто девушка в степи, и в этой степи у нее есть все время мира.

Чьи-то руки мягко повернули ее за плечи, указывая на дорогу, ведущую свозь низкую траву к горизонту, туда, где она, знала, ее будет ждать ее первый конь, не таким, каким он умирал, с седой гривой и больной ногой, а таким, каким начинал жить, мощный, отлично выученный, уверенно ступающий огромными копытами по прогретой солнцем земле.

Она покачала головой, осторожно накрыла руку на плече своей — и мягко высвободилась. Ей не нужно было направление. Она не хотела никуда идти, не хотела ни с кем встречаться. Ей хотелось побыть одной, вдали от всех, хоть здесь свободной от всех и от всего.

Она села на колени прямо в траву, и позвала одну из тех маленьких голубых бабочек, которых в детстве никак не могла поймать и рассмотреть, и бабочка села к ней на палец, и сложила крылья.

Нижняя сторона крыла стала внешней. Она оказалась серой, эта бабочка.

Поэтому так сложно было различить ее в высушенной солнцем траве. Стоило бабочке сесть и сложить крылья, спрятать яркую синеву внутрь, и она сливалась с пейзажем.