"Понь бледный"

Он позволил себя убедить в том, что Зекора — асоциальный элемент, которому совершенно чужда идея революции. Вечнодикий лес, в котором она жила, не изменился бы при любом правящем классе. А сама она не испытывала никакого интереса к судьбе пони и сталинским воззваниям. Она просто жила в том слое мира, в котором не было ни революций, ни угнетателей, ни принцесс.

— Мне нужно уйти, — сказал ей Сталин, слишком слабый даже для того, чтоб приподняться на кровати, — Меня ищут… Слуги Принцессы будут искать мое тело… Может, даже «Вандерболты»… Я должен скрыться, товарищ зебра.

— Ты должен пить и должен спать! — бездонное небо в ее глазах вдруг опасно потемнело, — А ну-ка марш, глупец, в кровать!

Уже много лет никто не мог ему приказывать. Он был главой самой большой в мире страны, самой могущественной и сильной. Покорные его слову, трепетали дипломаты, министры и послы. Президенты и короли бледнели, стоило ему лишь взглянуть им в глаза и по-особенному усмехнуться.

Закаленные войной маршалы и генералы готовы были лишиться чувств, когда он начинал нарочито медленно выбивать трубку. Десятки и сотни миллионов людей выполняли его волю, зная об этом или нет. И на всем земном шаре, от разящий капиталистическими миазмами Америки до поверженной Японии ни один человек не мог ему приказывать.

Но Зекору он послушал. И вскоре понял, что странная зебра была права. Его тело, израненное, поврежденное, слабое, постепенно набиралось сил. Переломанные кости срастались, глубокие раны, оставленные мечом Лучшей Ученицы и острыми зазубринами палубы, затягивались.

Сильнее всего поначалу досаждала искалеченная правая передняя нога. Под коконом бинтов угадывалась культя, даже смотреть на которую было больно. Она стонала, принося неописуемые мучения, но Сталин заставлял себе терпеть боль молча. Может, Твайлайт Спаркл и удалось победить его в бою, лишить всего, унизить, почти уничтожить… Но жалобы его никто не услышит, так он решил еще давно.

Поэтому он просто терял сознание от боли. Молча, как и подобает коммунисту.

Зекору сложно было назвать болтливой. Она находила молчание достаточно удобным, чтоб обходиться вообще без слов на протяжении нескольких дней. Когда же она отвечала, что случалось довольно редко, то говорила исключительно стихом, напевно и немного торжественно. Это был не самый удобный способ получения информации, но других в распоряжении Сталина и не было.