Внучка берендеева: Летняя практика

– Если бы ты знал, как мне все здесь… надоело.

Древнее заклятье. Ни слова не понятно, но меж тем Илья внутренним чутьем понимает, что говорит верно. Да и как их иначе произнести можно-то? Не заклятье – песня.

Вязь слов.

И силы, которая поднимается от пола… на крови…

- Что ты делаешь? – Любляна замирает на пороге. Простоволоса, боса, в белой рубашке… и вихрь силы накрывает ее.

- Что ты… - Маленка воет, падая на четвереньки, изгибаясь. – Что ты…

- Цыц, твари…

Мать изогнулась.

И упала.

Тело ее, будто объятое призрачным пламенем, сотрясали судороги.

- Останови! – обе сестры, точнее уже не они – в фигурах их не осталось ничего человеческого – скребуться, не способные пересечь порог. – Останови это!

Илья и рад был бы, но заклятье разворачивалось, и не в силах человеческих было вернуть его.

Он только и мог, что смотреть…

…вот мать замерла.

И сестры, упав на пол, заколотились… Маленка билась затылком о пол, и под головой ее расползалась лужа крови. Любляна вцепилась пальцами в лицо… и выла, выла…

…а потом стало темно.

И темнота длилась…

…прерывалась скрипом двери.

Звуками шагов.

Холодной ладонью на голове.

- Отойдет ли? – в этом голосе слышалась забота. И он приносил спасительную прохладу.

- Должен. Молодой еще… повезло… свою кровь…

…кровью в темноте пахло, терпко и сладко, и запах этот вызывал странное желание в него завернуться, словно в пушистую старую шаль.

Кровью и поили.

И ложечки.

Не человеческой, само собою, но бычьей…

- А что девчонки? С ними… как?

- Кто ж знает, матушка, - второй голос сух и неприятен, колюч.

- Ты мне скажи лучше, что с ними делать?

Тишина, звонкая, что зимний лед. И длится она долго, Илья почти успевает очнуться, прикоснуться к этой самой благословенной тишине, когда скрипучий голос вновь ее нарушает.

- Вы знаете, что делать.

- Дети же горькие…

- Может, еще да… а может, уже нет. Божиня не осудит…

- А люди?

- Вам ли людей страшиться? Поймите, оставите их и… что потом? Мы не знаем, удалось ли мальчишке полностью изгнать тварей.

Вздох.

И снова тишина. Темнота отступает. Прорезают ее розовые всполохи грядущего рассвета. Белизна потолка. И робкое пламя свечей. Когда Илья открывает глаза – а веки тяжелы, что свинцом запечатаны – он сначала не видит ничего, кроме этого пламени, которое само по себе прекрасно.