Внучка берендеева: Летняя практика

Людей. Копошкалися, у каждого дело свое… детвора бегает, ей холод ни по чем. Собаки по будам попряталися. Кошка вот на плот забралася и сверху на людей поглядывает, да с усмешкою…

Я почуяла, как холодно стало вдруг, будто на солнце туча набежала.

И застыло оно.

Кошка только и успела, что глаза открыть, спину выгнуть с шипением, а после и упала замертво. Она шла по улице, простоволосая и босая, страшная, как сама Морана, вздумайся ей до людей сойти. Она протягивала руку и срывала жизнь за жизнью, не различая, чью берет, скотины аль человеческую…

Встал перед ней старик, посох поднял, да только она того и не заметила.

И упал он.

Как попадали прочие…

- Моя в том вина, - сказал дед, взмахом руки стирая деревню. И дом его сгинул. И вновь мы оказалися в старой хате, где я ночевать поставлена была. – И нету мне пути в ирий. Отказано мне в посмертии, пока не исправлю то, чего натворил. А сам я на то не способный… поэтому слушай, девка, внимательно.

Говорил он…

Хорошо говорил, и меня заставлял повторять, чтоб, значится, кажное слово запомнила. Я-то во сне старалася, благо, голова моя уже приспособилася всякую книжную премудрость ловить, а тут не то заклинание, не то молитва, а может, и одно, и другое…

Глаза я разлупила с того сна, когда солнце уже через порог перебралось.

- Горазда ты, Зосенька, спать, - напротив лавки сидел Кирей и орешки перебирал. – Архип Полуэктович прям изволновался весь, где ж это Зослава наша.

- Здесь, - пробурчала я.

От не готовая я была к гостям, чтоб прямо и спозаранку. Сижу, в одное рубахе, взопревшая от ночных страстей, лохматая, страшенная, как мара-призрак, которая к душегубам для усовестления оных является. Мыслею, что, ежель бы явилася к кому, точне усовестился б человек, душегубец он аль так, курей крал.

- Я вижу, что здесь, - Кирей орешек пальцами сдавил, чтоб шкарлупка треснула, и ее на пол кинул, иродище рогастое. Даром что ль я накануне полы эти мела-выметывала?

Я Кирею кулака показала, только он не усовестился, плечиком повел саженным да орешек в рот кинул.

- Лежишь, ни жива, ни мертва… бужу – добудиться не могу. Даже целовать пытался.

- Тьфу на тебя!

От негоже честной девке да с утреца этакие ужасти сказывать!

- Не помогло…

Совести у Кирея было меньше, чем в свинье боярского гонору. Другая шкарлупка на пол полетела. И этакого непотребства я вынести не могла.

Встала.

Руки в боки вперла.