Белорские хроники

Человек еще дышит, слышит, как оголодавшая гадина ползет к нему по паутине, чувствует, как острый кончик жала почти ласково выискивает удобное местечко, ощущает боль и холод... но он уже мертв. И висеть ему так недвижным, безмолвным коконом, пока паскуда‑паучиха не высосет его до последней капли. И снова выйдет на охоту...»

На этом месте ведун окончательно отрубился и брякнулся лицом в тарелку с вылущенными рачьими останками, а Данька потом три ночи кряду не мог толком уснуть: все чудился за стеной избушки скрежет паучьих суставов, мерещились во тьме горящие желтым глаза (бедного кота, привыкшего мышковать в каморе, Данька перед сном решительно брал за шкирняк и вышвыривал за порог).

Самым же страшным было ощущение полнейшей беспомощности, когда спросонья не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, а над ухом, чудится, вот‑вот защелкают паучьи жвалы... В конце концов другие работники выкинули Даньку ночевать в сени на пару с котом. Надоело просыпаться от воплей.

А кому‑то такое ‑ на самом деле.

Парень нервно нащупал в кармане склянку с зельем.

Если, не приведи боги, тяпнет его паучиха, одно спасение ‑ выпить эликсир не позднее чем через двое суток, покуда яд еще до сердца не дополз и руками двигать можешь.

А этот вон уже еле башкой шевелит...

Данька попятился.

Извини, мужик... Слишком поздно тебя отсюда вытаскивать, без оттягивающей гибель паутины не проживешь ты и дня. Только одно мне остается для тебя сделать. Вот только духу немножко наберусь. Не доводилось мне еще человека...

Чего греха таить, была в Данькиных мечтах и прекрасная дева, спасенная из липких тенет.

.. Нет, не подумайте чего, Шарася у него любимая и единственная, но помечтать‑то можно? Еще утром до того приятно было героем‑избавителем себя представлять, а теперь, глядя на умирающего, ‑ стыдно. И за мечты свои идиотские, и что ничем помочь ему не можешь, и что побрякушки золотые, может, ему принадлежавшие, у него на виду по карманам жадно рассовываешь...

Мужчина из последних сил мотнул головой, паутина слабо вздрогнула.

‑ Да не бойся, прикончу я тебя, не оставлю на муку, ‑ попытался успокоить его парень, снова присаживаясь и разворашивая тряпье. Глаз его не подвел, среди обрывков шелковой ткани обнаружилась прекрасно сохранившаяся шкатулка с махоньким серебряным замочком. И сама вся в каменьях, и погромыхивает чем‑то ‑ берем. ‑ Сейчас... погоди чуток...

Годить умирающий не пожелал: снова попытался дернуться, захрипел. Словно что важное сказать хотел.

‑ Ну ладно, ладно...