Хельмова дюжина красавиц: Ведьмаки и колдовки

- Он может оказаться… не тем человеком, за которого себя выдает, - Тиана слизала с пальцев полупрозрачные былинки, которые остаются от тыквенной скорлупы, - представляете, как оно огорчительно будет?

- Представляю, - сквозь зубы ответила Лизанька.

Семечки она не возьмет.

Принципиально.

И еще потому, что девицы высокого роду, даже если только высокий род в перспективе ожидается, семечки не едят, если, конечно, оные девицы – не круглые дурочки, навроде Тианы Белопольской.

Где ее папенька откопал только?

- Вот у нас в Подкозельске…

- Прекратите! – Лизанька смахнула семечки на траву.

– Я знаю, что нет никакого Подкозелька…

- Как нету? – притворно удивилась чернявая стервь. – Есть! Еще как есть! Хороший город! Основан в две тысячи пятисот семидесят втором году от сотворения мира… ежели мне не верите, то в справочнике гляньте.

И глядит так, что Лизанька краснеет.

От злости.

Исключительно.

- Вы… я знаю, что вы не та, за кого себя выдаете!

- И кто я?

А взгляд-то такой кроткий, невинный даже взгляд.

- Папенькина акторка! Он вас привез, чтоб за конкурсантками приглядывать! И если вздумаете мне мешать… - Лизанька наклонилась к смуглому ушку. – Я всем расскажу! Поглядим, что тогда папенька с вами сделает… за разглашение…

- А вы не думали, - акторка глядела снизу вверх с такой улыбочкой, от которой у Лизаньки во внутри все переворачивалось, - что если вдруг вы заговорите, то хуже всего будет именно вашему папеньке?

Лизанька уйти хотела, но руку ее перехватили, сжали.

- Подумайте на досуге. Быть дочерью познаньского воеводы всяк интересней, чем быть дочерью бывшего познаньского воеводы.

- Ты мне угрожаешь?

Тиана руку выпустила и головой покачала:

- Это ты себе угрожаешь. И к сожалению, не только себе.

Вот же… кур-р-рва черноглазая!

Лизанька ушла с гордо поднятой головой.

Себастьян вздохнул и вытер пальцы о подол нового платья из воздушной кисеи. Вот же… Евстафия Елисеевича было по-человечески жаль, и Себастьян в кои-то веки не знал, как ему с этой жалостью быть.

И с Лизанькой, конечно… по-хорошему, следовало бы доложиться, но начальство любимое, услышав о дочери этакое в расстройство придет. А у него, у начальства, язва, и седечко пошаливает… и вообще, вышел Евстафий Елисеевич из того возраста, когда любые огорчения переживались легко. С другой же стороны молчать никак невместно, поскольку кто ж знает, чего Лизаньке в светлую голову ее взбредет…

Себастьян вздохнул.

Доложит.