Хозяйка серых земель: Люди и нелюди

– Было бы огорчительно, ежели б юноша столь очаровательный…

Она мурлыкала.

И глядела прямо в глаза, и от взгляда ее становилось неловко. Гавриил ясно осознал, что сия женщина, великолепная, какой только может быть женщина, стоит несоизмеримо выше его. И с высоты своей смотрит на него с интересом.

Жалостью?

Насмешкой… к насмешкам Гавриил привык, жалости стыдился, а вот интерес этот…

- Не на вас… на… на цветную капусту! – выпалил он и покраснел, поскольку врать было нехорошо.

И одно дело, если ложь служила во благо государства и людей, и совсем другое, когда Гавриил врал для себя.

- На цветную капусту? – удивилась Каролина. – Никогда не слышала, чтобы у кого-то была аллергия на цветную капусту!

- Значит, я особенный… - Гавриил вновь чихнул и поднялся. – И-извините… я… я, пожалуй, пойду…

Однако панна Каролина настроена была на беседу.

- Простите, - она взяла Гавриила под руку, а он не посмел отказать ей в этакой малости.

Запах духов сделался вовсе невыносим. – Но где, позвольте узнать, вы нашли здесь цветную капусту?

Ее бархатный голос, пусть и был не столь богат, как у панны Акулины, завораживал.

И не только голос.

Темно-винного колеру платье облегало фигуру Каролины столь плотно, что казалось, будто бы оно не надето – приклеено к смуглой ея коже. И у Гавриила престранное желание – сковырнуть краешек, проверить, и вправду ли приклеено, а если и вправду, то крепко ли держится.

Взгляд его, обращенный не на лицо, но в вырез, пожалуй, чересчур уж смелый, хотя и следовало признать, что смелость сия происходила исключительно от осознания Каролиной собственных немалых достоинств, затуманился.

- К-капусту? – переспросил Гавриил, немалым усилием воли заставив себя взгляд отвести.

И узрел, что к беседе их прислушивается не только пан Жигимонт.

- Капусту, - подтвердила Каролина, и вишневые губы ее тронула усмешка.

– Цветную.

- Она… - Гавриил сглотнул. – Она где-то рядом… я чувствую!

Получилось жалко.

Но от дальнейших объяснений его избавил очередной приступ чихания, который длился и длился… и Гавриил не способен был управиться ни со свербящим носом, ни с глазами, из которых вдруг посыпались слезы.

- И-извините… - он отступил, едва не опрокинув легкое плетеное креслице. Сей маневр не остался незамеченным, и пан Вильчевский нахмурился.