Юся и Эльф: Все любят котиков

- Я тоже так подумал. Тебе еще в Гильдию нужно, - он сел, положил локти на стол и, сцепив руки в замок, уперся ими в подбородок. Маншул потерся о ноги и заурчал. – Гворх в городской черте – это серьезно. Причем настолько старый. Эти твари не любят шума…

То кладбище было тихим, но… пожалуй, я соглашусь.

Отвар здорово прояснял мозги.

Матерый гворх довольно умен, чтобы нацепить безопасное обличье, но не настолько, чтобы долго прятаться. Все же в городе хватает и некромантов, и охотников за нечистью, да и вообще…

Я запечатала могилу, но не осмотрела кладбище на предмет гнезда…

…и нарушила еще пяток пунктов, которые выйдут боком.

Нет, все нарушают правила, поскольку не в силах человеческих объять необъятное, но на нарушения одних закрывают глаза, а вот другим приходится штрафные отчислять.

Я вздохнула.

А Эль протянул мне сумку.

Чистую, мать его сумку… она такой была в первую неделю после покупки.

- Как…

- На границе всякое случалось, а слуг там нет, - эльф пожал плечами. – Я бы хотел сопроводить тебя.

Гворх в городе – это действительно серьезно…

И я не стала возражать.

А еще мне нацепили на руку браслет. Серебряный. То есть, может и не совсем серебряный, но красивенький. Листочки-веточки и цветочки с полупрозрачными лепестками. Камушки разноцветные…

Красота.

- Если… вы р-решите, что обязательства в-вас т-тяготят, достаточно будет отправить этот браслет… я п-пойму…

- Слушай, - я покрутила браслет, который, как ни странно, при всей моей нелюбви к побрякушкам, не мешал.

– У меня к тебе будет ответная просьба, раз уж ты мой жених, но… настаивать не буду…

И кажется, начинаю понимать, почему он заикается и краснеет. Просить кого-то о чем-то жуть до чего неудобно. Но, видят боги, я справилась.

А эльф согласился.

Вот так сразу взял и согласился… бестолочь ушастая.

Здание Гильдии я покидала спустя два часа в весьма смятенном состоянии духа.

Нет, меня по-прежнему не любили.

Но к обычной нелюбви, к недоумению, которое я отчасти разделяла – среди некромантов мне с моим даром и нелюбовью к работе делать было нечего – добавилось весьма откровенное презрение.

Оно читалось во взглядах.

Жестах.

В тоне благообразного Седрика, бессменного секретаря, который прежде не разговаривал со мной сквозь зубы, не говоря уже о том, чтобы заставлять трижды переписывать треклятый отчет.

И в гворха он не поверил.

Трижды проверял клыки.

И шипы уцелевшие.

Кости разве что не на зуб пробовал. Хмурился.