Кикимора и ее ёкай

- А Полоз что? – выдохнула Кукико.

- А он, - грустно улыбнулась кикимора, - и представить себе не мог, что кто-то полжизни готов за любовь отдать. Козел эгоистичный. Пришлось ему обещанное выполнять.

- Выполнил?

- Да. Только лучше бы я тогда усохла, а не он! Человек хрупкий, жизнь у него короткая, так мало было мне счастья, так мало… Но я за каждую секундочку матери мой Мокоши благодарна, что такую любовь узнала. И детки у нас загляденье получились. Я потом хотела половину своей жизни любимому отдать, все способ искала, чтобы его сберечь.

- Не нашла? – прошептала с замиранием сердца какая-то девица с черным звериным носиком, которая неизвестно как тут оказалась.

- Не нашла.

Как-то совсем незаметно в купальни стянулся весь гарем, десятка два девушек-ёкаев молча сопереживали кикиморе. У прекрасной Ёрогумо скользнула по нежной щеке слезинка. Кукико рыдала навзрыд, всхлипывала вместе с ней Чикако. Сама кикимора отвернулась, пряча слезы в зеленых глазах. Уж двести годков минуло, а все никак не выходит забыть.

- Ты потом никогда не любила? – спросил кто-то

- Не любила.

- Даже господина Омононуси?

- Даже господина Омононуси. Мне бы домой вернуться, туда, где любовь моя была великая. А в гареме я быть вовсе не хочу. Тут, конечно, хорошо, красиво, чай у вас вкусный, только не мое это. А счастья я и не ищу уже. Было оно у меня, такого уж не станет, а меньшего я не хочу.

Над купальнями воцарилась тишина. Только женские сердечки стучали в унисон под нарядной тканью традиционных кимоно.

Стукнуло сердечко и у великого бога Омононуси. Он давно уже запускал глазенапа в свой гарем, явился сразу после того, как оками, вздыбливая шерсть и пыль, воплотился рядом и пересказал свой диалог с гостьей. Омононуси мысленно хихикнул и отправился лично наблюдать: ему нужно было понять, что это за ёкай такая и что от нее можно ждать. Но от ее тихой проникновенной речи, от улыбки, с которой она говорила о своем любимом, екнуло где-то и в его божественной груди.

Он хотел было уже уйти в тень, чтобы оставить дам одних, но тут вдруг заговорила она – Ёрогумо. Заговорила тихо, как будто зажурчал ручеек. И белое прекрасное лицо опустила, прикрыла длинными рукавами бледно-розового кимоно, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.

- Я тогда была совсем еще юна. Жила я у самого берега моря и приглянулась оскверненному бывшему ками, ныне ставшему аякаси. Не согласилась я нырнуть к нему в пучину вод, и он меня проклял.