Кикимора и ее ёкай

Все понятно, чего тут дальше спрашивать-то?

Ей, как духу, созданному самой Мокошью на заре времен, бессмысленное разрушение не прям чтоб очень нравилось. Язычество – вера из первых, исконных, вера, для живых созданная, не для мертвых. Рождение, дети, возделанная земля, ее плоды, даже клюква на болотах, сила стихий и снова – рождение, дети, теплые зерна, перемолотые в хлеб – все это жизнь. Для кикиморы, которая эту суть пусть поздно, но познала, бессмысленная гибель живого казалась кощунством. Не для того мать кормит своим молоком дитя, чтобы его кровь ушла в землю из разрубленного врагом тела.

Не для того наливаются колосья, чтобы их истоптали кони и сожгли небрежной рукой. Не для того зреют в лесах орехи и ягоды, набирает жирок съедобная дичь, чтобы сгинуть без толку, без смысла. Жизнь, конечно, возьмет свое, восстановится с каждым новым циклом, пробьется сквозь тлен и прах для нового земного оборота, но бессмысленность гибели живого все равно останется.

Поэтому кикимора вместе с Шариком быстренько-быстренько, чтобы не встречаться с богом войны, не прерываясь на пообедать, шла вперед по сверкающей ниточке-паутинке, которую свила для нее Ёрогумо.

Паутинка серебрилась в темноте и духоте, прокладывая быстрый путь вперед.

До вечера все было хорошо. Шли себе и шли. Отмахивались от ноющих духов, кого и сглаживали недобрым словом, шлепали огромадных комаров, отгоняли зудящих надоедливых мух, коих тут в изобилии водилось. Без приключений шли. Тотошка даже осмелел и бодренько трюхал впереди, клацая акульими зубами на насекомых.

И привал на ужин прошел без проблем, правда, кикимора чуток переела: начала привыкать к японской еде и даже получать от нее удовольствие. Рыбку-то в этой кухне очень уж уважали, и кикиморе это нравилось. И соевый соус как-то распробовала, и рис, а соленья так вообще почти как дома.

А вот потом, после ужина, началась какая-то чертовщина. «Старый лешак снял с ноги башмак, и все в лесу передохли», - как метко сказала бы Ягуша, если бы шла сейчас вместе с кикиморой сквозь прекрасную страну Япония.

Она вообще на язык была не очень воздержанна.

Сначала небо окрасилось в кроваво-красный цвет. Потом все больше стало попадаться черных стонущих духов, которые были еще назойливее и ныли еще противнее. А потом кикимора и каукегэн, всю жизнь живший в городах, заблудились. Ниточка паутины Ёрогумо истончилась, оказавшись в красном мареве, и перестала быть видимой. Не исчезла, нет – кикимора ощущала ее натяжение совсем рядом, но где – было неясно.