Внучка берендеева: Третий лишний

И почернели и без того черные глаза Межены, сделались, что воды мертвого озера.

- Недруги, Савушка, конечно, недруги… хотели нам побольней сделать, - сухие губы коснулись щеки. – Спи… я от них сбежала…

- А царь…

- Есть кому его занять… знаешь, он ведь и не заметит, что я ушла… когда я рядом, взгляда с меня не сводит. А отойду, и забывает… у всякой волшбы своя цена… иную и поднять непросто…

- Спали.

- Кого?

- Книгу, - Красава вцепилась в руку сестрицыну. – Она тебе без нужды… она…

- Говорю ж, украли ее.

- Кто?

- А я откуда ведаю? Знала бы… или не украли, но сама ушла… только знание с собой не забрала… нет, я не помню ее, чтобы всю, но многое на свою беду… или на счастье… а ты спи, Красава… и я буду… у тебя меня искать не станут. Примешь?

- Приму, конечно.

- Вот и ладно… засыпай, - и теплая ладонь скользнула по щеке. Глаза тяжестью налились, но Красава со сном боролась.

Пыталась.

Она помнила, что не желала засыпать, но не имела силы, чтобы пробудиться. Встать… а надо было… плыла она… горела… и мерзла.

А после вновь горела. Стояла на берегу. Озеро черным-черно, а сквозь черноту эту будто бы Меженино лицо проглядывает.

Или не ее?

Женщины красивой до того, что сердце замирает.

Женщина эта стоит.

Усмехается.

Палец к губам прижала. Мол, молчи, Красава, что видишь, а иначе столкнут и тебя в воду. А она студеная… хочешь, Красава, тайну расскажу? Такую, которую никто не ведает?

Нет.

Или красавицею сделаю? Ты-то мужа любишь, а вот он тебя… любит ли? Вправду думаешь? Ты не хороша, а в тягости и вовсе подурнела… девка будет… девки из матери красоту тянут.

Вот и останешься рыхлою да дебелой. Нет, бросить тебя муж не бросит. Порядочный он. Но разве легче с того?

Заведет полюбовницу.

Холопок-то красивых без меры, ты же…

Нет.

Жарко.

И холодно. Холод у самого сердца, и не дает сгореть вовсе… и Красава в эту искорку холода вцепилась. Знала, что, коль отпустит, то и сгорит.

Не желала.

Держала. Сжимала в мертвеющих пальцах.

И дышать становилось легче. Женщина исчезла, зато появился дед. Он ничего не говорил, лишь головой качал укоризненно: мол, дура, искала счастья в большом мире. Забоялась судьбы, которая Божиней покладена, так бери теперь и не жалуйся.

Красава не жаловалась.

Терпела.

И жар. И холод. И деда. И сон ее тягостный истончался порой… тогда она слышала разговоры.

- …я утром явилась, а она мечется, - это Межена говорила кому-то.