Летняя практика

— Гномка?! — изумилась ещё больше пифия, понимая, что скоро от подобных заявлений выпадет из гамака.

— Да. Она такая деловитая. Планы на будущее, дела, забота о поместье... — начал мечтательно закатывая глаза, перечислять боевик. И выражение, отразившееся на его лице в этот момент, стало таким одухотворённым, словно парень рассказывал не о своей (явно жестокими родителями) сговоренной невесте-гномке, а о самом прекрасном и любимом создании. Сольгрей аж зависть немного взяла. Вот бы о ней кто-нибудь так же говорил.

Девушка бросила взгляд украдкой на эльфа и наткнулась на возмущённую физиономию менестреля, что не сводил взгляда с боевика.

— Как же так? — возмутился Лете. — Как такой прекрасный и величественный воин может любить гномку! Это немыслимо! Ты достоин большего! К твоим ногам готовы склониться лучшие!

— Кто, например? — заинтересованно встрял Брюн, выпуская клуб дыма, прямо в лицо эльфа.

— Я! — пафосно изрёк менестрель.

— Сомнительное счастье, — усмехнулся алхимик.

— А как же я? — возмутилась Сольгрей, видя, что её будущий жених понёсся куда-то не туда.

— О, моя незабодкуволосая прелестница. Ты для меня навсегда останешься музой.

— Музой?! — пренебрежительно переспросила прорицательница.

— Да, будешь всюду скитаться со мной и вдохновлять на новые баллады, — перевёл на более простой и понятный для обывателей язык менестрель.

Сия перспектива вовсе пифию не устраивала. Конечно, вдохновлять любимого на подвиги было бы замечательно. Но вот что-то как-то перестал глядеться менестрель героем, готовым к подвигам.

Был он изнежен и труслив. И всё норовил себе лучшее урвать — то лучший кусок, то лучшее место у костра. Сольгрей казалось, что влюблённые рыцари не должны так поступать. Да и слова про скитания как-то неприятно царапнули слух.

А эльф тем временем продолжал, обратив очи-горе на Люта.

— А ты, моя любовь, навсегда останешься в моём сердце. К твоим ногам я готов бросить весь мир. Отдать всего себя и посвятить тебе жизнь!

— Что?! — изумлённо захлопав глазами, выдавил ошарашенный боевик.

Непривычный к подобному напору со стороны парня, который и на парня-то не походил, боевик стушевался и растерялся. Прижал к груди меч, обняв его по крепче, как защиту и опору, и воззрился на ошалевшего вдруг менестреля. И чего, спрашивается, ему в голову взбрело? О какой-такой неземной любви он талдычит?

— То есть как: к его ногам — мир? — возмутилась пифия, вскакивая-таки из гамака и упирая руки в бока.