Васка да Ковь

 

— Васка! Ну Васка же! Вот ведь бессердечная скотина! Просыпайся, кому говорю! Там девочка распинается, рыдает, а он дрыхнет!

«Не глаза, а болото», — подумал Васка, — «и зачем я это все затеял, всю эту глупость, этот обет, гордость… посвящу жизнь служению храбрейшей… знал бы, кому служить собрался, разве я бы так поступил?»

Поступил бы. Гордость, будь она неладна…

— Девочка — это ты что ли, Ковь? У тебя глаза красные.

Ковь вспыхнула. Она всегда стыдилась своих слабостей, а слезы считала именно слабостью. Васка не мог не подколоть.

— Дяденька, тетенька, хватит миловаться! Заходите в комнату. Тетя-магичка, я даже тазик принесла и порошочек развела, как ты хотела.

— Ой, молодчинка! — разулыбалась Ковь, не обратив внимания на легкую издевку, прозвучавшую в голосе русалочки, — Ну что стоишь, пошли, говорю! Ночью надо спать, а не девок портить.

И потащила Васку обратно. Тот, впрочем, не сопротивлялся. Хотел было сказать, что никаких девок он не портил, просто больно клопы в гостинице злые, грызут, гады, но промолчал. Кови ведь, в сущности, все равно.

Посреди комнаты теперь стоял табурет. На табурете стоял большой медный таз, до краев заполненный чем-то зеленым. Вкусно пахнуло полынью.

Кирочка старалась держаться от таза подальше, забилась в самый угол.

— Чего, неужели ты это все сама наплакала? — хмыкнул Васка, — Уважаю.

— Ты лучше примолкни. Мы тебя сейчас обратно красить будем, а то и верно, вся окрестная нечисть сбежится нам работку кидать, — командирским тоном заявила Ковь, закрывая дверь на щеколду, и выразительно посмотрела на рыжую Васкину шевелюру.

Вообще, Васка был бы рад согласиться на это заманчивое предложение… если бы оно не было выдвинуто в форме приказа.

А он, может, всю свою сознательную жизнь мечтал быть рыжим! Поймав себя на каком-то детском чувстве протеста, Васка усмехнулся. С кем поведешься, от того и наберешься, так говорят?

— Нет. Мне кажется, мне идет рыжий цвет, так что я против любых манипуляций с моими волосами.