Любовь виршеплета

Очень высокие, я таких никогда не видел. Красивые будто вырезанные из мрамора лица полнит пресловутая эльфийская гордость. Льдисто белые и огненно рыжие волосы заплетены в сложные прически, кои чудовищный ураган почему-то так и не смог засыпать песком. Странные желтого с янтарными прожилками цвета доспехи инкрустированы драгоценными камнями, за плечами виднеются потертые рукояти двуручных мечей.

Их предводитель ростом, наверно, смог бы потягаться с кэпом Бычеухом. Он шагнул вперед, осматривая нас, и уже начал было говорить, как взглядом уперся в меня… То есть, в того, в чьем теле… Нет! Именно в меня!

Огненнорыжий великан что-то произнес на незнакомом языке.

Отрывистые, совсем не похожие на певучую эльфийскую речь, слова разорвали разлитую дотоле тишину в клочья. Великан резко поднял руку в тяжелой латной перчатке и ткнул в меня пальцем!

Сердце моего пленителя забилось бешеным темпом. Я ощутил его гнев, непонимание, испуг…

Медленно-медленно, словно мы были под водой, облаченные в балахоны фигуры начали оборачиваться.

Я только сейчас понял, что еще не видел их лиц. Рыжий эльф проговорил нараспев длинную фразу и в тот же миг мир начал меркнуть. Сердце тела, в котором я оказался заперт, замедлилось, могильный холод сковал его кровь, дыхание замерло на полувздохе, и наши разумы заметались в липкой паутине страха перед небытием.

И мир потух.

Но перед тем как опустилась тьма, я успел разглядеть лицо одного из моих спутников.

Это был очень молодой человек. Едва двадцати лет от роду. Тяжелый подбородок с едва пробившейся бородкой, пухлые губы, густые брови и ясные пронзительные глаза под пушистыми ресницами…

Третий день полета на треклятом галеоне встретил меня головной болью.

Перед глазами еще витали обрывки ночного кошмара про гребаных рыжих эльфов, а грудь еще спирал пережитый страх.

Я сверзился с гамака, просочился меж храпящих орков и вылез на палубу. Почему-то, несмотря на то, что светило солнце, а на небе не было ни облачка, было холодно. Дул противный северный ветер, и температура явно упала на десяток градусов.

Несколько зеленокожих, переругивающихся на мачтах, по-прежнему щеголяли голым пузом, но я уже через пару минут не на шутку озяб. Пришлось идти к кэпу и выпрашивать хоть какую-нить одежонку, чтобы совсем не отморозить яйца. Тот, почесав по очереди брюхо, промежность и затылок, выдал чрезвычайно засаленный камзол неопределенного цвета. На груди у него красовалась длинная резаная прореха, и я даже не хотел думать о ее происхождении.