Одна голова хорошо, а три — по обстоятельствам

То ли Змей «подзавис», то ли девица пользовалась какой-то ворожбой, а только она уже восседала на троне в изумрудном сарафане, усердно трудясь над причёской.

— Вот об этом я и хотел потолковать, — кивнул сам себе богатырь. Он тоже уже умудрился достать себе где-то стул и чувствовал себя не менее комфортно, чем девушка. Один Горыныч оставался не в своей тарелке, не зная, куда себя деть. И видимо, так и не пришедши к какому-либо решению, плюхнулся прямо на пол, складывая ноги «по-турецки». Добрыня отметил и это, снова кивнув своим мыслям.

— Чей-то с ним? — небрежно поинтересовалась Елена.

— Огрел я его, сам не свой, козы вон испугался.

— Козы?! — Елена могла бы решить, что это шутка такая, вот только хорошо знала богатыря: чувство юмора в нём было насмерть пришиблено чувством долга.

— Да далась вам эта коза! — возмутилась правая голова.

— А вы какая Елена — Прекрасная или Премудрая? — одновременно с ней выдала левая. Средняя закатила глаза.

— Совсем всё плохо, — вздохнул богатырь горестно.

— Хуже не бывает, — подтвердила Елена.

— И что же, он всё это время не злодействовал? — И устремила свой хризолитовый взор на Змея: мол, к тебе обращаюсь. Но тот отчего-то предпочёл не заметить.

— Как сквозь землю провалился, — мрачно изрёк богатырь. — Не сидел бы сейчас перед глазами — не поверил бы.

— Беда, — вздохнула девица. — Что-то уже произошло?

— Откуда знаешь? — поразился Добрыня.

— А я и Прекрасная, и Премудрая, или ты тоже позабыл? — девица усмехнулась, вновь обратившись взглядом к змею.

— Сильно огрел, говоришь?

Тот неопределённо пожал плечами, чего за Горынычем никогда не водилось. В первую очередь он был драконом, а потому в человеческих ужимках нужды никогда не видел, чем Елену и притягивал. Змей ценил девичью красоту подобно драгоценному камню, однако помнил, что над ней довлеет время, а потому наслаждался ею в моменте. Елена хорошо усвоила, что с первым же признаком увядания станет неинтересна, а потому всякий раз приходила, чтобы убедиться: она всё ещё хороша и чудо как прекрасна.

Змей никогда не сказал бы ей об этом, но его полный желания взгляд говорил много больше. Сейчас же он был полон растерянности и затаённого где-то в глубине страха — не тех эмоций, что она привыкла и хотела бы вызывать. И дело было вовсе не в ней — она это знала, чувствовала. И если бы мог он показать человеческое обличье… Но он не мог, и это заставляло тревожиться.

Богатырь пересказал всё без утайки: и про Горыныча, и про воду живую.