Хлопоты ходжи Насреддина

К этому старику и спешил теперь Мустафа за советом, неся кувшинчик дорогого вина – маленькой, едва ли не единственной слабости старика, хотя его редко баловали хмельным. Была у старика и другая слабость – он обожал сабли. Но сабля у него была всего одна, и с ней старик возился денно и нощно: аккуратно затачивал, полировал лезвие, а потом долгими часами любовался игрой света в лучезарном зеркале металла. Свет давала тусклая масляная лампа, но она вполне устраивала старика. Его глаза давно привыкли к полумраку и едва ли могли выдержать слишком яркие лучи дневного светила.

– Хашим-ако? – позвал Мустафа, останавливаясь у низкого арочного проема в стене и подбирая край длинного черного плаща на руку, чтобы не извозить его в пыли, приличным слоем покрывавшего пол каменной комнатушки.

– Кого там еще принесло? – донеслось стариковское брюзжание из тесной каморки. – Это ты, Абдулла? Проваливай к иблису!

– Это Мустафа, Хашим-ако, – откашлялся в кулак Мустафа.

– А-а, лопоухий выскочка! Чего тебе опять понадобилось от старого разбойника?

Мустафа в сомнении потрогал свои несколько оттопыренные уши – так делал он каждый раз, когда старик говорил эти крайне обидные слова.

Мустафе и вправду не нравилась его лопоухость, но никому другому, кроме ворчливого Хашима, он никогда и ни за что не спустил бы подобной обиды.

– Я. Только я вовсе не лопоухий.

– Лопоухий! Но это неважно. Я вижу, ты принес вино?

– Принес, – в который раз подивился Мустафа прозорливости старика, который, казалось, видит сквозь каменные стены.

Впрочем, ничего удивительного в том не было: Мустафа всегда появлялся около его жилища с заветным кувшином красного или белого.

– Так заходи, чего встал на пороге? И дай мне поскорее вина!

– Вот, возьмите.

Мустафа вступил под свод кельи добровольного отшельника и протянул Шарифу кувшин.

– Вино! – выхватил старик небольшой шершавый сосуд из рук главаря и прижал его прохладный бок к щеке. – О как давно не ощущал я дивного аромата спелого винограда, напоенного ласковым солнцем, чьи лучи влились в его сочную янтарную мякоть…

– Это красное, Хашим-ако, – подсказал Мустафа.

– Сочную рубиновую мякоть… – поправился старик. – Впрочем, какая разница. Меньше слов – больше дела.

Он поспешно откупорил кувшин, выдернув пробку двумя оставшимися зубами, и припал губами к узкому горлышку. Острый кадык заходил на его дряблой морщинистой шее. Мустафа терпеливо ждал. Вино, глухо булькая, убывало.