Самозванка. Кромешник

Как ты сумел… пересилить клятву? Обет гоминиума – не просто блажь, игрушка впавших в маразм Магистров, – рассуждая, Эзрэль всё качал головой и устало разглядывал плиты могучей кладки, зубцы и скосы бойниц. Как будто избегал смотреть на мрачно сощурившегося соплеменника. Адалин тоже вернулся к натурным наблюдениям. – Эту клятву нельзя нарушить, во всяком случае, без последствий. Что бы там ни пел Тэрглофф в своих наветах. Никто, даже твои юношеские дружки-заговорщики, не смогли перешагнуть через неё. Именно так разоблачили «кружок Кердзэна».

Адалин незаметно перевёл дыхание. Эзрель неспроста помянул кружок.

Обет гоминиума, нерушимая клятва верности, что колдовским клеймом ложилась на присягнувших и защищала Чёрный Трон. Присягали так или иначе все. И недовольные потом проворно попадались. Но вечные подозрения канцлера Двора, пытки и поиски злоумышленников не давали Упырю покоя. По всему выходило, венценосной есть, чего опасаться, вопреки молве.

– Однажды поклявшийся в верности, прошедший ритуал и принявший на себя знак монаршей милости – не в силах противиться.

Как бы отчаянно ни ненавидел. Обычно, – повременив, добавил Эзра, всё ещё надеясь на ответ.

Упырь не реагировал долго, будто вовсе окаменел. Но в лице Второго Советника он обрёл «собеседника» достойного. По субъективному мнению самого Фладэрика, достойного, как минимум, личного болта в грудь. Потому, в конце концов, пришлось повернуться. И осчастливить:

– Отчего мессир Гуинхаррэн так уверен, что я сумел?

– Но, – заметно опешил тот.

Аж полы корзня, тотчас ветром подхваченные, выпустил. – Разве… На что ты тогда вообще надеешься? Это самоубийство?

– Самоубийство – это королевские шалости и вельможные бредни, – отрезал Адалин.

– И ты позволишь Радэрику пройти посвящение и гоминиум? – Настолько непритворно ошарашенным Советника видали немногие.

Почти польщённый, Адалин лишь пожал плечами:

– Я – верный слуга дивноокой. Зачем мне нарушать гоминиум? Или препятствовать… отроку в кудрях.

***

Несмотря на подкупающую убеждённость, ушлый Корсак, скорее всего, не поверил.

А Фладэрик поленился усердствовать. От недосыпа. И неожиданно впал в настроение дремуче тягостное, под стать ёлкам. Почему, обнаружив в палатах по возвращении прикорнувшее на сундуках елейно-шёлковое чудо, свернувшееся уютным калачиком и трогательно подпиравшее ладонью щёку, откровенно рассердился.

Брат застенчиво укрылся вышитым кафтаном и сладко, до обидного беззащитно, спал.