Дверинда

Боцман встал перед холмом и приосанился.

- Расступись, зеленый холм! - гаркнул он. - Впусти принца молодого!

Холм и не думал расступаться.

И тут в третий раз застучали копыта.

На поляне появился третий всадник - темноволосый, на вороном коне, в

белом наряде. Черный пес тащил в зубах золоченый фонарь.

Боцмана осенила идея - он вдруг схватил Ксению за руку и подтащил ее

поближе к тому месту, где отворялся вход в холм.

- Расступись, зеленый холм! - велел всадник. - Впусти принца молодого,

и собаку, и коня!

- И меня! - негромко добавил боцман Гангрена.

Холм впустил всадника с псом, но затворяться не спешил. И боцман силком

втащил Ксению в черный коридор. Всадник рысцой уехал куда-то вдаль, пес

убежал вместе с ним, земля за спиной у боцмана Гангрены и Ксении

сомкнулась, и они оказались в полнейшей темноте.

Издали доносилась чудная музыка. Такую музыку Ксения слышала только раз в

жизни, совсем маленькой. И безумно хотелось танцевать, плавая в этой

музыке. Но сейчас ни Ксении, ни боцману было не до танцев.

стену коридора и, спотыкаясь, брели вдоль нее, причем боцман комментировал

и дырку в холме, и спящих всадников, и темень. Слушать его было

занимательно, он ни разу не повторился, но по части эмоций монолог вышел

однообразный.

Если бы не Мишка, Ксения вовеки бы не полезла в дырку. И только мысль о

ребенке не давала ей скиснуть в этом кромешном мраке. Возможно, Мишка был

уже там, где музыка.

Они уткнулись в ткань, свисавшую крупными трубчатыми складками у них на

пути.

это - ослепительная цветастая парча, а за этим драгоценным занавесом -

сводчатый зал. Музыка стала слышнее.

Зал освещался факелами, вставленными в причудливые подставки. Между ними

бродило несколько оседланных лошадей. Псы разлеглись у камина. А сразу

напротив выхода из подземного коридора было несколько ступенек, ведущих к

другому занавесу, такому же нарядному.

- Ну, пошли, что ли? - сказал внезапно присмиревший боцман.

высокий потолок зала как-то не вязались со скромным холмиком на поляне. А

ведь коридор не петлял, шел прямо, и никакого уклона в нем тоже не было.

- Пошли! - решительно сказала Ксения. И не потому, что в ней вдруг

проснулась отвага, а чтобы боцману Гангрене стало стыдно за свою

нерешительность.

Они одновременно поднялись по ступенькам и раздвинули занавес.

То, что они увидели, и помещением-то трудно было назвать.