Всё хорошо, что хорошо кончается

Никто не знал, что в последний миг к ним присоединится четвёртый, да не кто-нибудь, а сам Сильвер Прожорливый. Он умял припасы ещё до конца первого дня, затем, наверное, сожрал своих спутников и коней и умер от голода, обгладывая сиденья кареты. Ха, я увернулся!

— Тише вы, — шикает на нас Тилли, кивая на карету. — Человека разбудите, а он ведь устал. Давайте я лучше вам расскажу страшную историю о несчастной любви и призраках.

— Лучше расскажи, как тебя угораздило влюбиться в Андраника, — предлагаю я.

— Сильвер, — укоряет меня мой друг, — ты груб.

— Что значит — «угораздило»? — вспыхивает Тилли. — Ты так говоришь, будто он не заслуживает хорошего отношения. А он, между прочим, лучше тебя. Он не говорит другим людям злых вещей, никого не стремится обидеть...

— Да что ты, — возмущаюсь я. — Слышала бы ты, как этот замечательный человек угрожал мне, что всем расскажет...

Тут я осекаюсь, потому как едва не сказал кое-что лишнее.

— О чём расскажет? — любопытствует Тилли.

— Не о том ли случае на праздновании его дня рождения, о котором вы как-то упоминали? — спрашивает Гилберт.

— Так что там случилось-то?

Похоже, я всё-таки сказал достаточно.

— Просто забудьте! — сержусь я. — Тилли, кажется, хотела рассказать одну историю.

— Но мне теперь интереснее твоя, — говорит вредная девчонка.

— Как-нибудь в другой раз, — обещаю я. — Сейчас время неподходящее. Расскажи-ка вот лучше, как вы с Андраником познакомились.

Тилли принимает задумчивый вид.

— Хм, — говорит она. — Хм, хм...

Вид у неё делается всё более мечтательным, а на губах появляется улыбка.

— Я так понимаю, это интересная история, но мне тоже хотелось бы послушать, — говорю я и слегка толкаю Тилли в плечо, чтобы вырвать её из мира грёз.

— Да, это чудесная история, — наконец отвечает мне она, возвращаясь в реальность. — Сейчас соображу... началось с того, что у нас на камине стояла фарфоровая статуэтка. Очень красивая фигурка возрастом в несколько сотен лет, изображающая парня с птицей на руке. На первый взгляд статуэтка казалась белой, но стоило приглядеться, и на ней будто оживали краски: нежно-розовый румянец покрывал щёки юноши, в его волосах играли золотистые блики, а наряд приобретал тонкий серо-голубой оттенок.

Я подолгу могла стоять у камина, любуясь работой чудесного мастера. А для дедушки — я жила и воспитывалась в его доме — эта вещь была вдобавок важна как подарок его невесты. Бабушка умерла давно, ещё до моего рождения, и я знала, что дедушка очень её любил.