Раз поход, два поход

У меня там и дыбка, и жаровенька, щипчики разные, клещики, иголки опять же — нравятся мне иголочки. Развлекаемся с ней иногда.

— За что ты ее мучаешь? — Дурак огорчился. — Можно же как-нибудь по-человечески!

— Ну, ты, Ваня, сказал! А ты свою Смерть любишь? Да, и не прав ты, нравится она мне. Привык я к Смертушке своей. А то, что экспериментирую над ней помаленьку, так над кем же еще? Что ей сделается? Покричит немного, потом дозу получит и забудет все. Висит себе на цепях, кайфует.

Иван подумал и решил, что осуждать Кащея не вправе.

Еще неизвестно, как бы он со своей поступил, если бы она к нему в руки попала.

Раздумывал Дурак долго, и хозяин, заскучав, принялся напевать себе под нос. Очнувшийся Ванька песню поддержал, и скоро их голоса набрали силу. Дуэт получился на славу, два тенора — побасовитей у Дурака, повыше у Кащея — удачно дополняли друг друга. Песня вплеталась в ночь, добавляя ей простора и уюта одновременно. Спели одну, взялись за другую, потом еще и еще, больше упирали на старые, проверенные временем, но не стеснялись и новомодных распевок.

Про самогудку, по молчаливому уговору, не вспоминали — лучше уж петь самим, без музыки, а капелла.

После торжественной и печальной песни про мотылька, сгоревшего в пламени любви, Иван совсем расчувствовался и решил одарить гостеприимного Кащея. Выбор, правда, был невелик. Про самогудку, понятно, речь идти не могла. От сапогов-чулков с крылышками граф решительно отказался: «Я, Ваня, из замка ни ногой, боюсь Смерть одну оставлять.

Вдруг случится с ней что-нибудь, и ни одного родного человека рядом». Еще была скатерть-самобранка, и Иван достал из мешка скомканное и обмотанное ремешком льняное полотнище.

— Не был бы ты, граф, бессмертным, я бы, конечно, не стал тебе эту маньячку предлагать. В общем, это самобранка, хотя готовит она так себе — то пересолит, то не дожарит. Может, не умеет, а, может, притворяется, и огрызается как сапожник, но главная загвоздка не в этом. Без присмотра ее оставлять нельзя.

Я позапрошлой ночью в лесу ночевал, мешок не завязал, так еле спасся. Выползла, гадина, навалилась сверху — чуть не задушила. «Люблю», — говорит, — «кровушку», а сама в глотку лезет. Чудом оторвал ее от себя!

Кащей, сначала смотревший на невзрачный бежевый комок без интереса, к концу Ванькиного рассказа оживился.

— А размер-то большой?

— По-разному. Вытягивается она, твой стол точно накроет, еще и до пола свисать будет.