Раз поход, два поход

— Ты, мой дорогой, дудку унести собрался? — ответа Ильич дожидаться не стал, сразу продолжил. — Понимаю! Сам бы её после такого безобразия не оставил. Но! Вещь занятная и главное архиуникальнейшая! Ладно, не уберёг, согласен. Препятствовать тебе не буду.

Выпили. Закусили.

— Наверное, любопытно, тебе, как всё это безобразие случилось? — и, дождавшись кивка Ивана, продолжил, — секрета тут нет. Ошибся я в одном деятеле. Культурным он мне казался, бескорыстным, как человек творческий. Пьющий, конечно, так людям искусства это почти полагается.

Скотина! Свиньям теперь петь будет!

Если по порядку и не отвлекаться на ругань и угрозу в сторону гусляра, то история выглядела так.

Началось всё идеально, как Ильич и задумывал. Собрали пару десятков людей, староста немного покочевряжился, но, после угрозы самому за всех отдуваться, селян прислал. Всех по кругу распределили, и стали крестьяне строчки песен запоминать. Двое первую, следующая пара следующую и так далее. Песни сам барин назначал, тыкая по кнопке.

Грамотных в дворне хватало, как мелодия стихнет, тут же записывали, что запомнить удавалось. Потом Тарас Шумный над текстом свои значочки рисовал, говорил, так мелодия обозначается. Если песня снова попадалась, запись сверяли и правили. Так первая половина дня и проходила. Через пару седмиц Ильич уже только для проверки забегал, смотрел сколько нового записали, да время от времени заставлял Тараса напеть, что вышло.

А вот по вечерам с самогудкой другими делами занимались. Тут кроме барина только гусляр и участвовал, не самому же ему барину в мундштук дуть.

Для экспериментов выбрали летний домик на дальнем краю поместья. Дворне приближаться запретили, но когда приказы любопытных сдерживали? Слухи какие-то по усадьбе поползли, — про тёмное колдовство, про светлую нечисть. Впрочем, рассказ не о том. Перебирали всё кругленькое, что придумать могли. На жемчужины почти сразу наткнулись и отложили. Пробовали и с другими самоцветами.

— Это, я тебе скажу, Иван, нечто! — но рассказывать, что это за нечто Ильич не стал.

В общем, очевидные вещи быстро перебрали. Многое было забавно, иногда приятно, иногда страшно, но пользы никакой. Простые горошины, кстати, эффекта почти не давали, — мир становился чуть резче, да двигаться хотелось ритмично и непрерывно. Вот тут Тарас и предложил на горошинах рисунок накарябать. Пытались сами, но только зёрна портили. Тогда гусляр притащил Прохора, у того фантазии никакой, зато есть зоркость и твёрдая рука.