Метро 2666

Слюноотделение было настолько сильным, что он сглотнул, и запил ароматным ликёром, приготовленным кармелитками из монастыря Нотр-Дам-де Бондон. Наложив себе полную тарелку всего подряд, он приготовился к долгожданному принятию пищи.

Неожиданно он почувствовал что-то прохладное на своём горле, поднёс руку, и коснулся предмета. Это был длинный, тонкий стилет, прижимающийся к жирной коже.

— Только вякни, и сегодня я поужинаю твоей печенью, — услышал он мягкий женский голос.

— Я... я не собираюсь вякать. Совсем нет, — начал задыхаться от страха слуга.

— Где грязевая комната?

— Вы...вы наверное ищете узника. Его там нет. Херр Моргенштерн перевёл его в псарню. Он там сочиняет рэп для господина. Пожалуйста, отпустите меня, я всё скажу.

— Ты прогуляешься со мной в псарню. Если врёшь — накормлю собак твоими кишками.

— Не вру, не вру.

Как же любят эти аристократы строить всякие лабиринты! Длинные, сложные коридоры, лестницы и решётки с замками и петлями. Спуск, спуск вниз. Лакей с накинутой на шею удавкой, словно поводырь, ведёт слепого в ад.

Где-то начал слышаться лай собак. Юля любила собак. Их лай действовал успокаивающе. Собака — защитник человека, верный друг с древнейших времён. В собаке есть первобытная сила, неразрывно связанная с силой самого человека. Человек и собака — одно целое. В какой-то момент, Юля не могла понять — она идет к человеку или к собакам. Их лай тянул. Притягивал и магнитил. Хотелось наклониться к этим убийцам, приласкать их, погладить и вдохнуть резкий аромат собачьей шерсти, услышать их скулёж.

Дверь омерзительно резко скрипнула и оттуда ударило животным запахом. Лай стал оглушительным, но он звучал, как Лунная соната Бетховена.

Клетки проходили мимо взора Юли. В каждой сидел огромных размеров красавец: доберман, ротвейлер или овчарка. Они злобно лаяли, жаждали её крови, а она их всех любила.

В конце сидела не собака. Жалкий человечишка в стальных трусах читал комиксы.

— Открывай.

Слуга со скрипом открыл.

— Юлай.

Жалкий человечишка поднял глаза.

— Выходи. Всё закончилось.

Взгляд непонимания. Тело, но не человек. Здесь нет никакого Юлая. Где этот прекрасный шут с горящими похотливыми глазами? Где гроза всех смазливых глупышек и глупышей? Где поэт, пьяница и повеса?

Юля захотела прирезать его, а собак взять с собой. В собаках было больше силы и мужества, от них было просто больше толку. Она бы полюбила этих созданий сильнее, чем это недоразумение в клетке.

— Юлайчик, молю тебя. Пожалуйста, проснись.