Сильнейший из магов

Он глубоко вдыхает, выдыхает с присвистом, — так воздух выходит из шарика с непреднамеренной дыркой, — и, прокашлявшись, произносит.

— Я — ужасный человек. Я отнял четыре жизни. И я раскаиваюсь в этом. Понимаю, что никогда не смогу вернуть отнятого. Но я стараюсь хоть как-то… — Он замялся, подбирая слова. — Стараюсь, уравновесить плохое и хорошее. Служба в опозоренной, беднеющей церкви показалась мне достойной моего проступка. Поймите, Великий Каин, я всегда был человеком горделивым. А тут сам пошел к каинитам, над которыми весь город потешался.

Я искренне ненавижу те оскорбительные стишки, которые кричат дети на улице, как только завидят каинитскую рясу. Но таково мое наказание.

Каин слушает эту исповедь маньяка и видит в его глазах эту самую ненависть. Ненависть на грани кровожадности. Маленькое тельце коченеет от страха и напряжения мышц. Каину совсем не хочется слушать этого человека. И все-таки. Есть на дне его зрачков что-то еще помимо ненависти и желания убивать. Что-то очень-очень важное, сокровенное.

Каин сглатывает сковывающий страх и через силу делает шаг вперед. Если он подойдет поближе, если сможет рассмотреть, то обязательно что-то поймет.

В документалках про серийников убийцы редко сожалеют о содеянном.

Каин подходит почти вплотную. Орсон следит за ним, практически не мигая. Это жутко — до мелкой дрожи во всем теле. Когда Каин останавливается в шаге от него, Орсон продолжает.

— Я никогда не смогу отмыть свои руки от крови. И никогда не верну к жизни свою дочку и других девчушек.

Ласковые «дочка» и «девчушки» звучат из его уст почти мерзко. Каин протягивает маленькую ручку и касается пальчиками его морщинистого запястья.

— Но я могу остановить сам себя. Так я думал.

Каин смотрит в его глаза, и теперь страх отступает. Там, в глубине, рябью по черной воде расходится сожаление. На самом дне, под толщей ненависти к самому себе, тяжелым камнем лежит скорбь. Теперь, рассмотрев и поняв, Каин осознает, что Орсон действительно любил свою дочь. До сих пор любит. И потому никогда не сможет себя простить.

— Но Лина… — В зрачках Орсона жгучим холодом клубится страх. — Девочка так выросла. Почти девчушка. Понимаете?

В этом вопросе столько надежды, столько отчаяния, что Каину и самому становится холодно. Он кивает.

Орсон боится, что убьет Лину.

— Вы ведь едете в столицу, Великий Каин. — Старик накрывает маленькие пальчики своей сухой ладонью. — Прошу, заберите ее с собой!

Голос переходит в умоляющий хрип, а потом Орсона сотрясает кашель.